Мы будем счастливы теперь

И черный кабинет, и ждет в стволе патрон Так тихо, что я слышу, как идет на глубине вагон метро Сплин — "Романс"

Корабельные сосны замыкались в магический круг, отгораживая их от всего мира. Длинные тени их силуэтов, отбрасываемые костром, засасывала непроглядная тьма вокруг. Съемочную площадку давно поглотила ночь, стихли голоса, смех, шаги, движения. Весь мир погрузился в сон, отошел куда-то на второй план; померкли звуки, вселенная сузилась до одного маленького пяточка земли, аккуратно расчищенного от травы и веток, обложенного неровным кругом камней. Им не разрешалось разводить костры, но договариваться с администраторами съемочной площадки вызвался Женя, а отказать рыжей ведьме не было способно ни одно живое существо. Сначала в их маленькой компании было шестеро. Бутылка вина переходила из рук в руки, песни сменялись одна за другой. Максим подпевал, забывал слова, смеялся, вспоминал заново как дышать и смотрел, смотрел, как пальцы Жени скользят, цепляют, сжимают металлические струны, как он проводит узкой ладонью по гладкому боку гитары, как плавно, правильно ее изгиб ложится на Женино бедро. Сердце Максима сбивалось, пропускало такт и начинало отбивать ритм следующей песни. «Ты можешь сделать мои ребра своими струнами. Я буду звучать под твоими руками до рассвета. И после, если захочешь. В любое время. Одно слово с твоей стороны — и я займу это место на твоих коленях», — думал он и, конечно, молчал, заливал поток бесплотных мыслей слишком большими глотками вина, горькими, как зависть к проклятому инструменту, к которому Женя прикасался настолько фривольно и легко, будто это была его первая, взаимная, вечная любовь. Макс смотрел, как Женя вскидывает голову, улыбается широко, проводит руками по волосам, откидывая их назад только для того, чтобы в следующую секунду они снова волной опускались на его лицо. И пальцы покалывало от жгучего желания так же собрать его пряди, провести пальцами сквозь непокорные кудри, сжать их в кулаке, запрокинуть его голову и… На этом моменте Максим обрывал свои мысли каждый гребаный раз с маниакальным, мазохистским удовольствием. Опускал взгляд, закусывал губу и делал три очень глубоких вдоха. Иногда ему казалось, что он открытая книга, что на площадке каждый, каждый человек — от режиссера до уборщика — знал, как он смотрел на Женю, замечал, как предательски сбивалось его дыхание, если Женя подходил слишком близко, слышал, как бешено начинало колотиться его сердце. Максиму казалось, что этот набат было слышно от Калининграда до Владивостока, и только Женя оставался глухим, как гранитная стена. Иногда Максим не был уверен, что тот в принципе знал его имя, даже с учетом, что они жили в одном вагончике. А иногда Женя врывался ураганом в его личное пространство, разрывая все мыслимые границы. Он беззастенчиво прикасался к нему, закидывал руку на плечо и прижимался всем телом, отпуская дурацкие шутки, как будто это самое обыденное действие на свете, как будто так и надо, как будто это нормально, как будто это для него такое развлечение — вызывать у Максима короткое замыкание. Короткое? Оно было сравнимо с вечностью. Нейроны возгорались со скоростью папиросной бумаги, оставляя за собой пожар в каждой клетке тела в пятьсот градусов по Цельсию. Максим был уверен, что Шварц считает его слегка альтернативно одаренным. Прошел не один день, чтобы он научился воспринимать это «одаренным» как достоинство. Достижением было уже то, что он вспоминал в такие моменты, как дышать, возвращать себе навыки речи — это следующий уровень. Это была игра, самая жестокая игра в его жизни, где не было правил, не было судей, где ему надевали на глаза непроницаемую повязку и бросали в лабиринт с крокодилами. Один неверный шаг — и голова с плеч, но Максим упрямо продолжал идти вперед. Или в тупик. Он уже давно запутался — куда. Прочитать по лицу Жени, чего тот хотел, представлялось невозможным, поговорить напрямую — из разряда фантастики. Женя не говорил напрямую. Он изворачивался, отшучивался, придуривался, начинал играть, петь или просто делал невнятный жест и очень красиво уходил. Стоило Максу отвлечься хоть на секунду, и Женя исчезал, растворялся, утекал сквозь пальцы как проточная вода, оставляя за собой недосказанность, двусмысленность, незавершенность, от которой подкатывало тошнотворное желание опуститься на землю и кричать до хрипоты, до отказа сознания. Но Максим сцеплял руки за спиной, улыбался и уходил в другую сторону. Даже если ему туда не надо было. Куда угодно — только подальше от Жени, где оставался свежий кислород, где грудь не сдавливало тисками, где не разрывало от желания одновременно разбить его лицо и впиться поцелуем в эти насмешливые губы. Женя вдруг поднял на него взгляд, посмотрел прямо и открыто, едва ли не впервые за все время с самого момента их знакомства. Звуки гитары оборвались, его голос стих так внезапно, что тишина зазвенела в ушах оглушительней разорвавшейся бомбы. Максим сжал пальцы на собственных коленях. Он не понял, в какой момент они оказались у костра совсем одни. Его судорожный вздох всколыхнул остывший воздух. Позвоночник пронзило холодом, лицо запылало жаром — от огня или от человека напротив, Максу было страшно думать об этом. Женя потянулся за бутылкой, стоящей у соседнего стула, заправил волосы за ухо и сделал глоток. Максим зачарованно проследил за темной каплей, скатившейся по бледной коже от губ до подбородка. Хотелось сократить разделявшее их ничтожное расстояние и собрать ее языком. Но он, напротив, резко встряхнул головой, с трудом сбрасывая морок, и отвернулся. Надо было что-то сказать? Предложить расходиться уже? Женя от него чего-то ждал? В поток заполошных вопросов плавно вплелась новая мелодия. Струны зазвенели размеренно, осторожно. Максиму не нужно было действительно смотреть, как Женя играет. На внутренней стороне век и без того отчетливо мелькали бледные пальцы, отточенными движениями задевающие натянутое на древке гитары серебро. — И лампа не горит, и врут календари… — глубокий голос заструился, проникая в самую душу Максима, наполнил кровь ядовитым леем, превращая каждый удар его сердца в сладкую муку. — И если ты давно хотела что-то мне сказать. То говори… Женя замер. Максу казалось, что на мгновение, но оно застыло, замерло, растянулось на тысячу миль, столетий, повисло громадным камнем, рискующим раздавить его целиком и полностью. Он повернулся, поднял взгляд на Женю. В отбесках костра его глаза выглядели черными, абсолютно демоническими. Черты лица заострились жесткими тенями. Он перестал играть, он замер, как будто выжидал чего-то. Ответа, капитуляции, нападения? Женя сдался первым, опустил взгляд, вытащил из пачки сигарету и щелкнул зажигалкой раз, другой. Непослушный кремень срывался, отказываясь зажигать огонь. Максим достал свою и поднес огонек к кончику сигареты. Руки немилосердно подрагивали. Женя заправил за ухо волосы и наклонился ближе. Затяжка вышла судорожной, как будто бы отчаянной, но Женя все равно растянул губы в улыбке и выпустил густую струю дыма в темное небо. Он снова провел кончиками пальцев по струнам, отправляя одинокий аккорд блуждать между вековыми деревьями, и достал изо рта сигарету. — Любой обманчив звук, страшнее тишина… — пропел-проговорил он на выдохе, будто бы обращаясь больше к костру — не к Максиму. И слова опасным лезвием резанули по сердцу Макса, легко проникая через слои одежды, через кожу, мышцы, ребра. Он сжал пальцами переносицу, как будто это могло помочь остановить горевшие слезами глаза, как будто это могло остановить горький комок, встрявший в горле. — Зачем ты так со мной? Ты специально? — Максим вскинулся на него. Он как будто переступил через себя, наплевал на все правила, которые Женя выстроил вокруг них и менял каждый раз, когда ему вздумается. Он посмотрел на него прямо, открыто, как смотрел бы в бездну за секунду до шага вниз. Женя скользнул по нему взглядом, нахмурился. Макс видел, как затрепетали его ноздри, когда он пытался скрыть глубокий вздох. Женя поправил гитару на коленях, больше не прячась за аккордами, и повел плечом. Он приоткрыл губы, словно собирался что-то сказать, но только коротко мотнул головой и сделал еще одну затяжку. И Максим знал точно, наверно, как знал то, что трава зеленая, огонь горячий, а Земля вертится вокруг Солнца, что Женя все видит и все понимает. Но почему-то выбирает издеваться над ним. Он ждал ответа, он верил, что в Жене есть порядочность, честность, какая-то смелость, черт побери. Но тот продолжил хранить молчание, и это было просто слишком. — Извини, — Макс встал так резко, что легкий складной стул упал за его спиной. Да хоть бы за его спиной сейчас взрывался вертолет, это не могло волновать его меньше. Он сделал быстрый шаг в сторону от костра, но холодные пальцы в ту же секунду сомкнулись на его запястье. Гитара жалостно зазвенела, откинутая небрежно на землю. В одно мгновение Женя оказался рядом с ним, почти вплотную. Он был совсем немного выше Максима, но сейчас казалось, что он нависает голодным коршуном над своей добычей. — Постой, — необычайно серьезный, он часто-часто дышал. И Максим едва ли не физически ощущал, как рушатся стены, завесы, барьеры, за которыми Женя прятался с упорством барана. Его пальцы на руке Макса сжимались с такой силой, что тот был уверен — завтра там будет синяк, но и не думал отстраняться. — Жень… — Максим негромко позвал его, осторожно тронул за плечо, провел ладонью выше, к тонкой шее, где заполошно билась жилка. Он ласково, успокаивающе погладил по выступающим позвонкам, бережно вплел пальцы в мягкие пряди. Совсем чуть-чуть, но это было то, о чем Максим мечтал целый чертов месяц, и даже если сейчас Женя его пошлет, то это короткое мгновение останется с ним, оно будет только его, и ничто не сможет его забрать. Но Женя судорожно выдохнул, прикрыл глаза и опустил голову ему на плечо. Обнял рукой, вцепился в рубашку Максима с таким отчаянием, как будто тот собирался вот-вот сорваться с места и убежать, не оглядываясь. Вообще, конечно, две минуты назад он и собирался так сделать. Но точно не когда тот, кем он бредил каждую секунду последние четыре недели, обхватывал его с обреченностью утопающего, вжимался всем телом, обжигал дыханием кожу его шеи. — Ты мне нравишься, — на грани слышимости произнес Женя, но Макс поймал каждое слово, разлившееся по его телу пьянящей негой. И насколько бы вымученно они не звучали из уст Жени, насколько бы абсурдны они не были: “ты мне нравишься”, серьезно? Им по сколько лет, тринадцать? — они были тем мечом, разрубившим ржавую металлическую цепь, сдавившую грудь Максима. Он с выдохом запустил глубже руку в его волосы, высвободил из тисков свое запястье и обнял Женю в ответ, прижимая его еще ближе, еще плотнее. — Ты мне тоже нравишься, — ответил он уверенно, отчетливо, чтобы Женя услышал совершенно точно и потом не мог отвертеться, мол, все было не так однозначно. Дурацкая улыбка влюбленного идиота без разрешения растянула его губы. Максим чуть отстранился, ему пришлось приложить усилия, чтобы отцепить от себя Женю и приподнять его голову. — Ты мне тоже нравишься, — повторил он, заглядывая ему в глаза. — Можно тебя поцеловать? В темноте было не разобрать выражение лица Жени, но он ослабил хватку на его плечах и кивнул. В последнюю секунду Макс заметил его неудержимую улыбку, прежде чем коснулся его губ, мягко, неспешно. Провел по ним языком, впитывая в себя легкую горечь сигарет, терпкие нотки вина, за которыми тенью тлел собственный вкус Жени. Ему не хотелось торопиться, ему хотелось прочувствовать этот момент, прожить его, растворится в нем полностью, но это совершенно не то, что было в Жениных планах. Он крепко обхватил Максима за талию и развернулся, вжимая его в толстый ствол ближайшей сосны. От резкого столкновения с деревом Макс задохнулся и случайно прикусил губу Жени, но вместо ожидаемого шипения до его слуха донесся приглушенный стон. Тонкая рука пробралась под его рубашку, короткие ногти впились в кожу, наверняка оставляя за собой розовые следы, колено протиснулось между его ног. В его джинсах с каждой секундой становилось все теснее, и он невольно вжался пахом в горячее бедро, не в силах сдерживать уже собственные стоны. Женя целовался с исступлением сумасшедшего. Губы жгло, дыхания не хватало. На Максима стремительного обрушивалась бурная кипящая лавина по имени Евгений Шварц, и у него не хватало ни сил, ни желания если не остановить это, то хоть как-то затормозить. Он вцепился в плечо Жени, запрокинул голову наверх, вдыхая полные легкие холодного ночного воздуха. Он почти пропустил момент, когда ловкие пальцы расстегнули пуговицу его джинс, и узкая ладонь проникла под грубую ткань. Только тогда Макс собрал жалкие ошметки воли и надавил на его плечи, пытаясь замедлить события. Женя подался вперед, преодолевая сопротивление, и провел языком по открытому горлу, пуская волну дрожи вниз по позвоночнику. — Жень… Женя, стой, подожди, — захлебываясь в ощущениях, проговорил Максим, хотя совершенно не был уверен, что способен сейчас на членораздельные слова. Но Женя вдруг замер, выпрямился, заглядывая ему в глаза, и, кажется, за этот взгляд Макс готов был продать ему душу тут же, на месте, такому взлохмаченному, с припухшими губами, тяжело дышащему, наверняка раскрасневшемуся — темнота не позволяла рассмотреть точно. Женя ждал. Максим чувствовал, как он едва ли не дрожал в его руках, но ждал, не делая ни одного движения больше. Только взгляд скользил по лицу Максима и неизменно останавливался на его губах. — Ты не хочешь..? — не очень уверенно произнес, наконец, Женя, выводя его из оцепенения. Хмыкнул и потянул руку из его штанов, но тут тот очнулся и ухватил его за запястье, оставляя все, как есть. Думать было очень сложно. Макс хотел объяснить все, но мысли разлетались всполошенными птицами, отказываясь формироваться в осмысленные предложения. — Хочу! Конечно, хочу! Господи, я не об этом… Женя чуть склонил голову на бок и выгнул бровь, теперь рассматривая его с исследовательским интересом. Он шевельнул пальцами, сжимая чуть сильнее твердеющий член Максима через белье, снова наклонился ближе. Влажный кончик языка прочертил дорожку по его шее до мочки. — Тогда о чем ты? Голос Жени звучал преступно пошло. Макс всерьез опасался, что может кончить только от одного этого, и тогда уже будет неважно, о чем он. Горячее дыхание у самого уха заставляло чувствительную кожу гореть и совершенно не помогало сосредоточиться. Максим тяжело сглотнул и прикрыл глаза на секунду, уговаривая последние оставшиеся в сознании нейроны собраться и сгенерировать хотя бы элементарную фразу. — Ты хочешь здесь? — получилось у него вместо «Мы посреди леса, спасибо, что не уложил на усыпанную иголками холодную землю, костер потух, и мы замерзнем к чертям, если разденемся, а я хочу тебя всего, полностью, я хочу взять тебя на белых чистых простынях и потом засыпать рядом с тобой». Женя фыркнул ему куда-то в изгиб шеи, споро достал руку из его джинс и, глядя ему прямо в глаза, широко облизал ладонь, сметая те остатки здравомыслия, которые по загадочным причинам Максим до сих пор умудрялся сохранять. Рука теперь уже минула белье и решительно обхватила ноющий возбуждением член. — Ладно. Да. Хорошо. Господь… Макс застонал громко и неприлично, неудержимо толкнулся на ласку, почти граничащую с грубостью. Грудь сдавило, воздух с трудом проникал в легкие, голову вело. Он стиснул напряженные плечи Жени, ставшие сейчас единственной опорой, когда почва стремительно уходила из-под ног. Перед глазами взметнулся сноп искр, Максим зажмурился, впился пальцами в горячую кожу его шеи. Тело сжалось в тугую пружину, темнота на бесконечное мгновение заполнила собой все вокруг, оглушая, ослепляя. Максим не очень понимал, сколько времени прошло, пока он начал снова чувствовать крепкие руки, не дающие ему позорно сползти на землю, осторожные поцелуи, неспешно покрывающие его открытые плечи — и когда только рубашка успела спуститься так низко? Ему показалось, будто Женя что-то напевает, но это было так тихо, что сложно было сказать наверняка, реальность это или странные игры подсознания. Максим медленно втянул носом воздух, встал ровнее, убирая свой вес с Жени, и приподнял голову, глядя на него. — В порядке? — спросил тот, и подлец так самодовольно улыбнулся, что стоило бы стереть эту улыбку с его нахального лица, но Максим чувствовал только, как в груди разливается тепло и легкость. Наверное, так и ощущается счастье. — Ты невозможный, — он засмеялся негромко и совершенно искренне, притянул Женю к себе и поцеловал, пытаясь передать ему это пьянящее, бесконечное чувство. — Мы будем счастливы теперь. И навсегда, — пропел он, прислонившись к его лбу, очертив большим пальцем его скулу. Женя вскинул на него взгляд после секундной заминки, уголок губ неуверенно приподнялся. — Звучит как-то угрожающе. Что же будет после минета — пристегнешь меня навечно к себе наручниками? — бросил он и возмущенно вскрикнул, тут же получив тычок под ребра. — Женечка, хуйню не неси, — вырвалось у Максима фраза, которую он сотни раз за последний месяц проговаривал у себя в голове и впервые — вслух. Он тут же прикусил язык, затаился, ожидая резкой реакции, но тот вздохнул и опустил ресницы, смотря куда-то в сторону, обнял Максима крепче и положил подбородок ему на плечо. — Ладно.