Муха

      Под жарким лучистым солнцем, от которого щуришь до тугой боли бровь, в похерившемся крапивой и сорней саду, заросшем чёрной рябиной и двумя кривыми берёзами, словно стражами, на скамье, сколоченной на века умелой рукой век назад, сидит дед.       На потеху бегающей по улице ребятне сидит он и в сапогах, и в картузе, и в ныне прохудившимся и клочковатом тулупе, пока те изнывают и обливаются седьмым потом от зноя, развевая рубахи по ветру. Они подбегут к косому плетню, покажут яблоко зелёное, аль ящерку, аль ещё какую штучку, а он кинет на них волчий взгляд, оскалит в белесой бороде жёлтый острый единственный передний зуб, жутко подымется грозовой тучей, бранить примется на чём свет стоит, да те в страхе и ужасе ушки ладошками закроют, ношу обронют, убегут, пятками мозолистыми махая, а тот, костями гремя, либо опустится на просиженную скамью, либо в дом поплетётся.       И бесов он тогда поминал, и матершину во всю брал. Сколько раз к нему люд ходил, и просил, и грозил, чтоб перестал детей пугать да дурью злой маяться, а ему всё одно. А ему дела нет ни до кого, ни до чего. Озлобился, остервенился, проклял весь белый свет, вот и дотащивается до гроба скудного.       А в избе сор-то, холод-то, сыростный и затхлый смрад. Венички засушенных трав подвешенные аккуратно и заботливо за жердочку запылились и заплесневели. Коврики загрязнились и почернели землёй несённой. Бóльшая посуда бита, а оставшаяся всегда нечиста.       А меж слюды, в окошке, выцветшие бутончики физалиса положенные туда ещё лето назад любимой женской рукой. А меж бутончиков, на отслоившейся деревяшке, замертвевшие мухи: как сели, так и померли. Глянешь, замахнётся рука, ударит, а муха-то сухим, комканым комочком осядет. Когда залетели? Когда померли? Да только чёрт один их и знает.       Под жарким лучистым солнцем, от которого щуришь до тугой боли бровь, в похерившимся крапивой и сорней саду, заросшим чёрной рябиной и двумя кривыми берёзами, словно стражами, на скамье, сколоченной на века умелой рукой век назад, сидит дед.       Его девка красная, позванная младшим братом, вся оробевшая и дрожащая, кликнет, а он не двинется. Сидит, выпучив белое окровавленным серые глаза, уперев некогда сильные, ныне морщинистые и венозные ручищи в колена, да не шелохнётся. Когда вышел? Когда помер? Да только чёрт один его и знает.