Майор Гром: Друзья детства

      Жгучая боль пронзает грудную клетку, плавно растекаясь по хрупким конечностям и едва вздымающемуся животу, яростно впиваясь в рёбра, словно разрезая до основания кости. Крупицы того настоящего, которое царило в голове у мужчины, бегло разбегаются, предоставляя ему право увидеть новую реальность — видоизменённую, с огромными провалами в памяти, абсолютно неизвестную и, кажется, довольно трагическую.       Чужие руки сжимают худые подрагивающие предплечья. Сергей плохо понимает, что произошло, только инстинктивно, как слепой котёнок, с трудом протягивает мягкую ладонь к месту на теле, где располагается солнечное сплетение. Нащупывает мягкие края привычной смирительной рубашки и ощущает на пальцах что-то вязкое и липкое. Кровь.       Левое веко практически опущено, и единственным источником для осознания происходящего становится правый глаз. Серёжа сталкивается взглядом с Игорем, чьё покоцанное и вспотевшее лицо подёрнуто дымкой изумления, перемешанного с внезапным приливом жалости. В голубых глазах читается настороженность, свойственная майору, но она же умело перекрывает переживаемый человеческий страх. Разумовский чувствует, как солёная кровь скользит по стенкам горла, пробуждая тошноту, ощущает её на разбитых губах и сломанном носе. Одновременно внутри холодеет от предчувствия неизбежного.       — У нас п-получилось? — мужчина с трудом складывает столь простую фразу из хлипких кусочков воспоминаний, и податливая кровь вновь болезненно щекочет горло. Он ничего не понимает, ничего не помнит, но в глубине души знает ответы на все терзающие его вопросы… Почти на все. С жадностью открывает рот, стараясь без причины напитать лёгкие кислородом, хриплый голос дрожит, взор затуманен и устремлён на майора, и тот ужас, с которым Гром пристально разглядывает раненого, доставляет ещё большую по силе боль. Огрубевшая ладонь неспешно ложится на плечо Серёжи, будто стараясь остановить невидимый поток горестных мыслей и ненавязчиво уверить в отсутствии одиночества в столь страшный момент, но мужчина уже всё осознаёт.       Это действительно конец.       — Получилось? — с отчаянием и крохотной надеждой выдыхает мужчина, наивно сжимая кулак и рассеянно касаясь пальцами грудной клетки. Тщетные попытки остановить обильное кровотечение рвутся наружу вместе с желанием убедиться, что свою важную роль в спасении людей Серёжа всё-таки сыграл, даже после сумасшедших действий Чумного доктора и трагических событий, постигших петербуржцев. Осунувшиеся щёки давно побледнели, пальцы в исступлении с растерянностью поглаживают окровавленную рубашку, частое дыхание мешается с яростными хрипами, тело бьётся в конвульсиях — Разумовский не хочет так рано уходить. Только не сейчас, пожалуйста, только не сейчас…       Игорь усилием воли отводит ошарашенный взгляд и с напряжением переводит его на потолок, по-свойски осматривает окружающее пространство, чутко прислушивается к возможному шороху впереди и за спиной, но, к своему счастью, ничего, осуществляющего жизненные процессы и источающего признаки опасности, не наблюдает. Майор через силу проглатывает застывший ком в горле, вызванный скоплением различных эмоций, медленно моргает, и пелена отчаяния спадает с глаз, уступая место долгожданному относительному спокойствию. Он вспоминает их с Серёжей разговор в лодке, с настоящим Серёжей, и понимает, к чему тот задаётся вопросом с такими нотками преданности и трепета в голосе. Кровь из рассечённой левой брови плавно стекает по щеке и мелко капает на приглаженные, спадающие на лоб рыжие пряди, придавая им новый мрачный оттенок.       — Да, — глухо, но твёрдо произносит Игорь, помогая раненому обрести душевный покой и видя, как в его голубых глазах проступает облегчение. — Да…       Пальцы майора бережно подбираются ближе к чужой шее, спрятанной под воротником смирительной рубашки, и крепче сжимают плечо Серёжи, даря убеждение в том, что он сейчас не один. Что они справились. Что Санкт-Петербург и его жители спасены. Благодаря… Разумовскому?       Тишина, прерываемая еле слышимыми всхлипами Сергея и тяжёлым дыханием Игоря, накрывает обоих вороным крылом. Смирительная рубашка практически полностью пропитана липкой жидкостью тёмно-красного оттенка, в уголках глаз блестят крохотные слёзы, вены пульсируют в надежде вернуться к прежнему состоянию, гоняя оставшуюся кровь в районе сердца. Уже не чувствуется напряжения в мышцах, жжения в рёбрах, боли в сердце… Абсолютно ничего не имеет значения.       Серёжа неохотно сглатывает кровь, опасливо переводит тускнеющий с каждой секундой взор влево и силится разглядеть в остроконечном осколке то, чего так боялся весь год, будучи на лечении у Рубинштейна, — ему уже не страшно, он просто хочет принять поражение с достоинством. Он хочет посмотреть ему в глаза перед своим уходом. Но… Отражение впервые воспроизводит чёткую картинку реальности, показывая отдающие голубизной добрые глаза, покоцанный вытянутый нос и плотно сжатые губы с кровоподтёками. Ни одного трепыхающегося чёрного пёрышка, ни одного золотистого оттенка во взгляде, ни одной… Гнилой мысли. Мысли об убийстве. Об убийстве кого бы там ни было.       Его. Больше. Нет.       Сергей испытывает неописуемое чувство наслаждения, какое только возможно в его многострадальном положении, и против воли пока подающего признаки жизни тела искренне улыбается, задыхаясь от боли и восторга. Уголки губ сильнее трескаются, кровь сочится, пробегая по нежной коже на шее, но Сергей не предпринимает попыток что-либо изменить. Доля неизбежного счастья, желаемого на протяжении всей жизни, погружает с головой в темноту, где он больше не властен. Всего частичка с учётом его тяжёлой судьбы, но зато какая весомая!.. Он не верит в то, что видит. Не верит ни себе, ни отражению, никому и ничему. И на то есть свои причины. Но почему-то сейчас возникает непреодолимое желание расплыться в детской улыбке без размышлений о том, что будет, и переживаний о том, что было. Чувство победы бешено выстреливает в бьющееся в изнеможении сердце, на последнем издыхании подпитывая его миниатюрную, хрупкую, очищенную от зла душу.       Губы внезапно содрогаются при воспоминании о человеке, чьи глаза когда-то излучали то же тепло, что мелькает в отражении. Олег. Его родной Олег. Изображение Серёжи расплывается у него перед глазами, горькая ухмылка возникает на лице, а чёрная чёлка содрогается при неодобрительном вздёргивании острого подбородка. Этот стальной взгляд, сплошь пропитанный ядом, ненавистью, желанием убивать, наталкивает Разумовского на горестную мысль о том, что его радость об исчезновении него оказалась преждевременной, и тупая боль отдаётся в холодеющие виски. Однако уже через мгновение голубые глаза теплеют, мышцы на лице разглаживаются, а уголки губ опускаются. Во взоре читается всё та же любовь, что преследовала двоих мальчишек с подросткового возраста. Сергей не может уже глубоко вздохнуть, краем уха слыша нервное бряцанье по клавишам телефона и ощущая на себе не верящий, преисполненный раскаяния взгляд Игоря. Чтение мыслей ему не под силу, но он ведь не так глуп, как может подумать кто угодно, встретившись с ним впервые.       Серёжа зажмуривается, не в силах установить прямой зрительный контакт с человеком, которого спустя долгие годы продолжает любить. Он помнит их последний разговор перед отправлением в армию, словно это было вчера, испытывает жжение в районе груди, не понимая, как ему жить дальше. Помнит одинокие холодные вечера, когда, кутаясь в чёрную, потрёпанную временем толстовку, принудительно закрывает глаза и тихо поскуливает, зарываясь носом в одежду человека, которого не слышал и не видел уже месяц с лишним, а возвращаясь в реальность, разбивает хрупкие кулаки о зеркало, тщетно пытаясь довести начатое до конца, — не выходит. Помнит упущенную возможность о встрече ввиду первой важнейшей конференции о соцсети «Вместе», когда выбор был сделан не в пользу военного, усилием воли нашедшего несколько часов для их свидания, потому как маршрут пролегал именно через Петербург. Помнит совместные купания в Неве и счастливые улыбки на взмокших лицах, когда вдвоём убегали от охранников, помнит робкие поцелуи в пору белых ночей, кажущихся необыкновенным чудом природы, помнит обдающие жаром ладони на своей талии, помнит побои на теле Олега и нежные прикосновения по коленям ватной палочкой, обмоченной в йоде, помнит частые порицания в их адрес от взрослых — таких скучных, но освобождённых, — помнит серую футболку и кулон в виде волчьего клыка, купленные Серёжей и Олегом в одном магазине на последние деньги и в дальнейшем подаренные друг другу в знак вечной дружбы. Помнит он и запах пороха и крови на оборванных клочках пожелтевшей бумаги, ставших ввиду военных обстоятельств письмами, помнит каждую строчку, потому как перед сном доставал коробочку с перевязанной бечёвкой кипой конвертов и, вдыхая носом едва уловимый аромат Волкова, перечитывал — иногда про себя, глотая бегущие слёзы, иногда пародируя друга, меняя тембр голоса и добавляя в него больше хрипотцы, но всегда засыпая в обнимку с ними, так, словно обнимал самого Олега. Помнит их частые ссоры и разногласия на почве диаметрально противоположных идеологий в последний год: Волков не понимал Разумовского, Разумовский не понимал Волкова, и все договорённости из прошлого летели к чёрту. Помнит брошенное в порыве ярости «не звони мне», помнит отдающие звонкой болью тихие гудки и последующее безжалостное «абонент не доступен». Помнит пронзающее, будто клинок, чувство вины, затягивающее в болото, помнит тяжесть от собственных мыслей, осознавая, что после их последней ссоры Олег уже две недели не выходил на связь. Помнит бесконечные сны с его участием, в которых кошмары мешались с воспоминаниями: щетина непроизвольно колола мягкие щёки, огрубевшие пальцы заботливо гладили подрагивающий живот, а в спальне звучало тихое и ласковое: «Люблю». Помнит срывы по утрам, когда ничего из увиденного и услышанного ночью не оказывалось правдой, когда приходилось нарочно окунаться в работу, чтобы не сойти с ума от горя. В выходные же, если таковые случались в специально забитом многочисленными встречами и интервью графике, Серёжа перемещался по Петербургу, намеренно меняя их совместные ассоциации, никогда не оставался на одном и том же месте, обедая в многочисленных кафе, посещая величественные театры, любуясь красивейшими видами с набережной и вслушиваясь в грохот волн Фонтанки. Он боялся оставаться наедине с собой, страшился тишины так сильно, что старался забивать голову любыми мыслями, музыкой, идиотскими речами некоторых подчинённых — лишь бы не слушать терзающую душу тишину, лишь бы в мозгу не возникал новый рой старых тревожных мыслей и уничтожающих эмоций. От чувства вины и частых панических атак можно было запросто сойти с ума, и, кажется, так бы и произошло. Если бы в один из сентябрьских дней на пороге его высокой башни, отстроенной по индивидуальному плану умелого архитектора, не появился, нагружённый тяжёлыми камуфляжными сумками, с лукавой усмешкой на губах и позолотой в глазах, сам Олег Волков — без предупреждения вошёл в главный офис, без попыток оправдаться подхватил обомлевшего Серёжу на руки и жёстко вцепился в его дрожащие губы, не давая возможности опомниться или дать пощёчину. Всё встало на свои места по велению рока: счастливые сны исчезли из ряда пыток, подарив отныне блаженное удовольствие от созерцания голубых глаз, хоть и подёрнутых сталью, острых скул и извечно строгого выражения лица по военной выправке. Сергей не чувствовал подвоха или обмана, горячие слёзы бежали ручьями по щекам, восторг сковал всё тело, одновременно ослепив мужчину: пожалуй, он ждал его возвращения слишком долго, а потому многое из «настоящего» Олега умерло в его воспоминаниях.       Холод подбирается всё ближе, пуская когти смерти в ангельскую кожу. Серёжа в отчаянии скалится, прозрачные слёзы скапливаются в уголках его темнеющих глаз. Помнит, как мир рухнул при виде выгравированного большими буквами, цветом крови, слова «погиб» в материалах дела Волкова, переданного Игорем в главном офисе. Помнит мгновенное преображение ненастоящего Олега в него, ненавистную усмешку, прищуренный взгляд, удушающий смех и пронзительный голос, помнит и свои смешанные чувства, желание уничтожить его порезом сонной артерии, потому что уже не видит смысла в жизни. Помнит ослепляющие вспышки фотоаппарата в маленькой комнате с обшарпанными стенами, когда запястья скованы наручниками за спиной, а в сознании содрогается, словно загнанный в ловушку воробей, мучительный вопрос: «Что я сделал?». Помнит проведённые в безликом одиночестве дни и ночи в обыкновенной больничной палате с мягким белым полом и ярким светом в потолке — помнит обрывками, ровно до момента, пока ярко-красная таблетка не соприкасается с шершавым и практическим неощутимым языком. Кажется, в один из таких дней Серёжу даже посещал образ Волкова… Помнит смутно, осознавая, что эти галлюцинации — следствие сильнодействующего и, вероятно, даже запрещённого препарата. Помнит, как сокрушался мыслями о гибели Олега, как ненавидел себя за то, что в их последнем звонке прозвучало слишком много желчи, накопленной за несколько месяцев ожидания. Разумовский резко распахивает глаза, не в силах находиться под покровом темноты наряду с воспоминаниями из их общего прошлого. Помнит… Кого он хочет обмануть, если до сих пор не простил себя за собственный срыв перед гибелью лучшего друга?       Морщинки скапливаются возле серо-голубых глаз Олега, образуя необыкновенный разрез, и в отражении отчётливо виднеется его непривычно-тёплая улыбка. Чёрные пряди упрямо спадают на лоб, желваки на скулах пропадают, острые зубы нетерпеливо и воодушевлённо закусывают нижнюю губу. Серёжа узнал об истинности выражения «глаза смеются» только после того, как увидел это чудо вживую на лице близкого человека. Монотонный шум в ушах не позволяет ничего воспринимать всерьёз, мужчина находится на грани безумия и полного непонимания происходящего, поэтому отчётливый, с расстановками, шёпот, такой знакомый и родной, не может привлечь его внимание — в отличие от шевелящихся в отражении губ, по которым у Разумовского инстинктивно получается прочитать одну фразу:       — Я всё помню.       Веки тяжелеют с каждым мгновением, норовя вот-вот опуститься, но Сергей понимает, что стоит один раз поддаться позыву слабого организма закрыть глаза, как больше он сюда не вернётся. Никогда. Ради чего он сейчас держится? Серьёзно раненый пытается повернуть голову из желания разглядеть в глазах Грома хоть каплю жалости — не к нему, нет, к его лучшему другу, — но его ждёт беспощадный провал: пальцы не слушаются, кровь уже не щекочет горло, как прежде, а оборванные мысли путаются в угнетённом трагическими событиями разуме. Любая попытка к действию сопровождается резким ухудшением, которое тело уже не распознаëт, лишь принимает, боль ускоренными темпами перестаёт колоть нежную кожу и царапать рёбра, отходя всё дальше, в тёмные закоулки умирающего подсознания.       Незнание полной картины о лучшем друге будоражит последние нервные окончания, слова Игоря из разговора в лодке приходят на ум, заставляя вернуть взгляд к осколку. В отражении по-прежнему улыбается Олег, так неловко, мягко и нежно, как умеет только он. Если тот свет есть, они, вероятно, скоро встретятся — Гром убьёт злодея, если ещё не убил. Сергей, терпя стальные когти смерти у себя на шее, ищет во взгляде родных глаз крохотное доказательство того, что Волков жив. Желание просить Игоря о милосердии испарилось в тот самый момент, когда они находились посередине реки, сосредоточенные и отчаявшиеся, и раненый знает, что дважды молить о пощаде — неуважение к самому себе. Но о каком, чëрт возьми, неуважении может идти сейчас речь? Язык уже не ворочается, привкус солëной, булькающей крови, покрывающей всë нутро, становится привычным, и Серёжино горькое разочарование утопает на дне его голубых глаз. По пальцам, в панике сжимающим края смирительной рубашки, стремительно темнеющей, пробегают искры тока, буквально прошибают, заставляя последние минуты жизни ощущать, как умирает душа. Сергею кажется, что огрубевшая кожа чужих пальцев с любовью касается его щеки, и помутнение накрывает с головой, предоставляя мужчине возможность уйти. Он видит голубые с вкраплениями стали глаза, чувствует ободряющие прикосновения, слышит неразборчивый, бархатистый голос… И перестаёт сражаться с неизвестностью, принимая её во всех обличиях, и охрипшим, уставшим от борьбы, страдальческим голосом из последних сил выдавливает:       — Олег… О-лег…       Утешительная улыбка возникает на тонких губах, невидимые прикосновения вовлекают в головокружительный поцелуй, сносящий все рамки реальности и погружая в комфортную темноту.       Пожалуй, теперь они не просто «друзья детства».       Их связь гораздо прочнее и глубже, чем может показаться на первый взгляд.