Lover

У Джисона — прокуренный голос, один выходной — в воскресенье — микрофон на подставке и неудобный высокий деревянный стул. Гитара, которой он не всегда даже пользуется, и звон снятых перед выходом колец. У Джисона один выходной — в воскресенье — поэтому он здесь, вечером в субботу, смущенно так улыбается — а для себя как будто — и медленно в микрофон тянет: — Желаю вам приятного вечера, извините, если нарушу такую приятную барную тишину. И он — поет. Может быть едва слышно, практически шепотом, что-то про Париж, Любовь и Магнитные бури. Что-то про тепло и холод, сахарную вату и тёплый песок. А потом говорит — пару слов, таким же смущенным, едва-едва слышным: — Знаете, почему с мухами не любят играть в карты? Потому что они мухлюют. И, может быть, завсегдатаи бара и действительно запоминают все эти дурацкие, абсолютно дурацкие шутки, которые говорит юноша, с этим красивым голосом и неизвестными песнями. Каждую субботу, примерно в девять ноль пять. Минхо в бар ходит по пятницам, практически стабильно, если вдруг не происходит какой-нибудь треш. По пятницам, с девяти до двенадцати, свободный, открытый микрофон, и уже все здесь, практически, знают — что его, Минхо, окошко, небольшое совсем: пятнадцать минут с десяти тридцати. И он, ну, правда, старается даже не отнимать много времени, потому что последнее, о чем люди после работы слушать хотят — это чье-то нытье, но… — Всем добрый вечер, это снова Минхо, и надеюсь, я вас еще не достал… — чей-то одобрительный крик из зала, потому что бар маленький, публика знакомая, да и свои любимчики у всех, ну, правда уже есть. — Казалось бы, мне скоро тридцать, но… насущный вопрос к молодой аудитории. Кто-нибудь когда-нибудь застревал со своим крашем в лифте?.. и… гробовая тишина. Или только в моем офисе сломалась контора по обслуживанию лифтов, или слово «Краш» нуждается в объяснении. «Краш», согласно современному словарю выдумок молодёжи… что значит уже устарело? Я только свыкся с существованием этого слова. Так вот, краш — это человек, который тебе нравится, и… ну, вы представляете, да? Мы с ним — один на один — ну, и несколько наших коллег, которые в рот ебали застревание в лифте в вечер рабочего четверга… в общем спустя сорок минут коллективного молчания мы сыграли в крестики-нолики на копии трудового договора и даже расчертили морской бой! В общем, конечно же, за все эти полтора часа в замкнутом пространстве, потому что лифтеры по четвергам работать тоже не захотели… мы успели уснуть — каждый в своём углу — и практически о чем-то поговорить. Теперь, конечно, мне кажется, что нужно было брать дело в свои руки, ну, знаете, как в дорамах — аккуратно так к себе на плечо, чтобы в меня влюбились с первого взгляда и вот это вот все… И монолог весь — забавный — и как будто бы ни о чем, и Минхо на принесенном с собой стуле — сидеть ну совершенно не может… И о том, что в лифте застрял он не на работе, и что коллег ненужных там не было, он не добавляет совсем. Потому что его пятнадцать минут привычно подходят к концу, и за столиком так и оставленный там ненадолго коктейль, а в субботу — заслуженный выходной. И ему Джисон в лифте — улыбается так смущенно, и глаза боится поднять от гитары. Потому что он — учитель по пению, а Минхо — хореограф, и он даже не знает, как подойти. И живут они, оказывается — напротив, практически, И Джисону — ну, повезло просто — что у него групп нет в воскресенье, зато заняты и понедельники, и четверги… Джисон — учитель по пению, возможно, немного хреновый (Чанбин возражает — оставшиеся сорок минут), но главное, что у детского хора — все получается, и пофиг, что им приходится всем костюмы подшивать по ночам. И, может, отдушины хочется, и заниматься немного не этим… но у него на отчетнике — поют, и счастливые, и, главное, ну, что рады — и он, и дети? И он поет — по субботам, в обычном баре, потому что — хоть где-то, потому что на разогреве и студенческой группы по круче — уже не получится, потому что Джисону — не девятнадцать, и на своем первом концерте он был уже лет пятнадцать назад… И он поет — что-то про кардиган, про вечеринки, про бывших, потому что он полночи смотрел конспирологический обзор на альбом Тейлор Свифт, пока ушивал детские юбки на пару размеров, гитару чуть не роняет к чертям, потому что — ну, забыл, с кем не бывает… И улыбается чуть смущенно публике, потому что ему аплодируют — громко, громче, чем какому-то залетному к ним скрипачу, и аккуратно так в микрофон: — Я где-то сорвал куш или просто раскрыл масонскую ложу? И быстро смеется, напоследок — на бис — играя последнюю, потому что у него времени — целых две с половиной минуты, и, может — успеет, еще и «Cruel Summer», быстро так, съедая куплеты, случайно — не слышно — так и не меняя местоимения… — Спасибо, вы просто прекрасная публика! Это потому что вы опубликованы, да? И у Джисона — группа утренняя на замене, в воскресенье, но он все равно здесь — допивает свой холодный кофе на столике, и гитару — в чехол. А Минхо у соседнего кабинета зависает — по долгу — и думает, когда пригласить на обед… Потому что Джисон — улыбается, искренне, прямо на пол к малявкам из своей группы присаживаясь, чтобы так по-заговорщецки — как эту дурацкую песенку про пчел правильно петь… А у Минхо — по утрам воскресенья — группа малышей, и он с ними танцует, помогая руками балансировать, под эту дурацкую песню про пчел, и не улыбаться — по-дурацки — не может. А потом — в бар, по пятницам, потому что — почему бы и нет. Дурацкий кружок театрального и юмор (немножко смешной) да и аудитория — вроде бы — пьяная… Никто не заметит не смешной монолог. — Вы знаете, я работаю детским хореографом… не смотрите на меня так осуждающе, леди из первого ряда, если вы не знали, педагогам валерьянка не всегда помогает. Иногда приходится переходить на смеси покрепче… так вот, кто-нибудь из вас когда-нибудь танцевал под песни про пчел? А я танцевал, да, вот такой вот серьезный — в брюках и водолазке, и, нет, не в костюме пчелы, упасите. Если бы я танцевал с детьми в костюме пчелы каждое утро воскресенья — я бы пил точно не только валерьянку. А вот вы никогда не задумывались вообще… про все эти детские книги? Мультики? Вы знаете, педагоги, когда работают с детьми до семи, обязаны все организовывать в игровой форме. И в какой-то момент… эти игровые приемы достигают абсурда. Например, практически каждое занятие у нас начинается с того, что мне пришло письмо — или смска, дети, все-таки, современные, они понимают, что если мне пришло письмо — это или счет за квартиру или я ебанулся — в котором пчелка Майя очень-очень просит нас научить ее танцевать, потому что она понятия не имеет, как донести такой же пыльцовой наркоманке как и она, где они спрятали закладку… но это еще цветочки. Иногда мне приходится доставать птичку из черного ящика, которая очень грустит из-за того, что под ее песенки никто не танцует, а пару раз я даже падал на пол, потому что к нам в гости приползла гусеница, которая очень грустит, что у нее нет друзей, и нам нужно сделать ей друзей гусениц… Вот вы смеетесь, а я на своего краша из соседнего кабинета реагирую так же… шутка-шутка. И мне кажется, что рано или поздно я просто ввалюсь в собственный кабинет в костюме пирата с картой сокровищ и буду кричать, что чтобы доплыть на необитаемый остров нам срочно нужно станцевать румбу… Слышу возглас, что кто-то бы точно сходил на такие ролевые занятия — приходите, постараюсь объяснить своему начальству, зачем мне нужен кружок от восемнадцати до ста восьмидесяти под названием «Пчелка»… Ну а если серьезно, я знаю, зачем вы все здесь собрались, и я знаю, почему УЖЕ НЕ МОЛОДОЙ человек за пятнадцатым столиком — с которым мы пришли, дамы, не смотрите в его сторону, он знает все диснеевские фильмы наизусть, подумайте дважды — смотрит на меня особенно осуждающе… Что ж несмотря на то, что я, как педагог, могу отыграть любую наркоманскую ролевую, на свидание я до сих пор никого так и не позвал, но, не волнуйтесь за мою личную жизнь! Скоро новогодние представления, поэтому я завел у себя дома игрушечного оленя, с которым мы будем предлагать отправиться на дискотеку к Эльзе, у меня все, продолжайте наслаждаться своим пятничным вечером! И Чан — устало смотрит на него, потому что ну спасибо, кто тебе напитки по скидке добывает, но Минхо лишь отмахивается, потому что знает — выпендривается. Повыпендривается и успокоится. Не ему же в костюме пчелы танцевать на отчетнике. А в корпоративном кафе через дорогу — кормят вкусно, поэтому народу — в обеденный перерыв — до черта, и единственный свободный стул находится, конечно же… Конечно — под огромные, круглые глаза — и очаровательные щеки — и Джисон тараторит, смущенно и быстро, прямо под стол спихивая рюкзак и чудом не опрокидывая свой ледяной американо и тарелку с салатом, и Минхо — улыбается ему так же смущенно, аккуратно сумку к самой стене, поднос — на стол (главное не перепутать) и глаза в глаза — с Джисоном… — Как подготовка к концерту? — выпаливает Джисон быстрее, чем успевает заткнуть себя надвинутой на лицо кепкой или бумажной трубочкой в кофе. И Минхо — цепляется, за эту небумажную соломинку, пытаясь улыбаться искренне — и ни капельки не нервно. — Если честно, то это какой-то пиздец. Не знаешь, случайно, где раздобыть костюм пчелы на рост под сто семьдесят? И они смеются — весь обеденный перерыв — потому что концерт, мемные дети, которые прибегают с визгами про отжаренные сОски, и новогодний отчетный концерт, к которому бы еще католический кордебалет бы поставить, чтобы начальство было спокойно… И они в соседние кабинеты возвращаются, улыбаясь по-идиотски (чуть-чуть), и даже номера — неловко — записывают. А Джисон в баре — поет вдруг что-то совсем, как будто, не свое. Про американские горки что-то, и про людей и влюбленность, и как будто для пятничного вечера в баре — самое то, если бы не резко — что-то медленное и холодное в конце, что-то про потанцуем, даже если расстанемся после… И улыбается, как-то непривычно даже, в дурацком худи и джинсах, спотыкаясь о подножку стула, чтобы к микрофону поближе, и — любимую шутку — про русалку, севшую на шпагат, и свалиться — по лестнице вниз. И сам, ну, не свой — как будто, потому что последние отношения — когда-то давно, еще в университетском бойс-бенде, и непривычно — так по-подростковому звать на свидания, и улыбаться — ну, по-дурацки — и переглядываться так смущенно на общем собрании… Потому что, ну, вроде бы взрослые люди, а на работу — в толстовках дурацких и кедах, чутка не по статусу, и неловко — замирать на пороге соседних (почти что) квартир, практически шепотом тебе там посылку внизу оставили, короче, вот, да, привет, соли не найдется случайно… И Джисон даже чаще — немного… Снова открывает ноутбук, и снова — выкладывает что-то в инстаграм, не из бара — а просто, прямо на кухонном столе сидя, потому что на стуле — телефон со светом, и что-то такое — как будто — простое, про кардиган и поцелуи в машине, и ему давно не хотелось — дома тоже петь. Как будто все не для кого, а просто так — в тишине — надоело… И Минхо вдруг — утром джисоновского (не своего!) единственного выходного — на пороге, у двери, лохматый, с заломами от подушки на лице и улыбкой — смущенной — и не тронутыми тушью глазами, с букетом хризантем из супермаркета и спортивной сумкой, потому что шел на работу, но решил, что я ебанутый, поэтому надеюсь, что я тебя не разбудил, но мне нужно бежать, у меня группа в восемь сорок пять… И Джисон — в дверях, заспанный, в пижамах из двух разных комплектов, с бардаком — в и на голове — и букетом хризантем прямо в руках, куда-то по-глупому на лестничную площадку перед собой… И Минхо — серьезно — затаскивает в студию огромного плюшевого оленя, и вопит — про путешествие во льды, и дети в восторге — от постановки под новогодние песни, и Эльзы — в конце (Минхо пообещал Феликсу все, что он только захочет), и видео — в телефоне, на которое Джисон отвечает многословным ахуем — прямо в голосовые. И Минхо улыбается, улыбается — и смеется, затаскивая на сцену — ноутбук и пульт от проигрывателя, и: — Добрый вечер, не ожидали, правда? Если вдруг постоянные посетители думают, что я ебанулся, то — как бы не так, потому что… Помните шутку про оленя? Кто сказал, что это когда-либо было шуткой? Понимаете, просто я проснулся — и подумал, ну, почему бы и нет… Пошел на работу — как обычно, волоча за собой спортивную сумку, а потом… — он молчит на пару секунд дольше, чем того требует ситуация, и практически шепотом. — Купил своему крашу цветы, и решил — к черту, вернусь за этой огромной херней… ладно, ладно, я понял, что вы уже потеряли к оленю всякий интерес, но ладно вам! Одно короткое видео — и я расскажу вам всю похабщину, которая вас интересует — да, я вижу охуевший взгляд мужчины за барной стойкой, наверное, вы давно не заходили, не волнуйтесь, бармен сейчас введет вас в курс последних трех серий великой санта-барбары, а пока что… И Минхо — даже легко, хоть и из шкафа и приходится повытаскивать свитера потеплее, и все-таки — все-таки да — поставить песню снеговиков, вопящих «Let it go» и скачущих по сцене с морковками на носах… Легко даже тогда, когда они с Джисоном — все-таки — собираются на свидание, две неуклюжие катастрофы, и сидят — по-дурацки — друг напротив друга — в одинаковых свитерах, и думают, как бы так разговор начать, чтобы это совсем странно не выглядело, и… И Джисон — все-таки — трясется сильнее, но шепотом выдает: — Так что там, прости, за снеговиков ты учудил?.. И Минхо — целый час, про дурацкую сценку в университете, где он отыгрывал снеговика, который умирал от отравления газировкой в самодельном пластиковом костюме, заставляя Джисона задыхаться в сложенные лодочкой руки от смеха. А Джисон ему — шепотом — про неудачные отношения, бойс-бенд и романтичные стихи, про поставленную на отчетник собственную песню, от которой он сам — немножечко — ловит кринж, и… И однажды… Джисон, в баре, в свой привычный выходной, все в те же десять ноль пять. На дурацком и неустойчивом барном стуле, но… Без гитары — и с микрофоном в руке. И он тихо, аккуратненько так: — Я, вообще-то, давно пишу стихи… но никогда не думал, что с людьми разговаривать сложнее, чем перекладывать сопливые метафоры на ноты… И из зала — откуда-то от барной стойки — обалдевшее «что, еще одна Санта-барбара? Я за сериями не успеваю!», а Джисон — шутит — немного неловко и криво — про идеи и универ бросить, и уйти в гражданские пилоты, и что он слишком тревожный, чтобы летать на самолетах, хотя ему бы скорее светило быть где-то в бортпроводниках, потому что вызубрить «курица или рыба» на всех языках он еще может, а вот объяснить подростку в бунтующий возраст, что петь одними мелизмами — идея чрезвычайно хуевая… И у Джисона в телефоне — какие-то мемы, и гифки с котиками, и куча видосов на ютубе, и — дурацкие кружочки Минхо, который молча, с максимально, максимально серьезным видом красит оранжевой краской конусы из строительного супермаркета. И казалось бы — все, даже, как и обычно… А Минхо, смущенно и тихо, затаскивает — в свой пятничный выход — колонку на сцену… и садится за дурацкий рояль. — Не ожидали, ага? Не поверите, у меня много талантов. И улыбается, немного смущенно, и играет что-то на пробу. Бросает драматичное «расстроенное, прямо, ну кто же так делает», и резко играть начинает, что-то старое и как будто бы знакомое, новогоднее такое, и про силуэты, про танцы, про Нью-Йорк… про любовь, построенные замки и — заезженную, возможно — немножечко Perfect. И он не пел — очень давно, и высокие ноты брать даже не пробует, потому что Чан его за сорванный голос — прибьет, хотя, может, зато снимать перестанет… И он запись — смущенно — Джисону посреди ночи кидает, прямо про этот Манхэттенский скайлайн и проходящие ночи… Джисон читает — как обычно — мгновенно. И молчит. Дольше, чем идет видео. Прежде чем начать долго, чересчур долго печатать. И на улице — огни, сплошные рождественские огни, и праздники — скоро, и концерты отчетные, и у Минхо в плейлисте — сплошной Фрэнкс Синатра и песни из «Холодного сердца», хоть он и сам бы уже не отказался бы свалить — в неизвестное. Но сегодня — обычный пятничный вечер, и он в девять — уже в баре, и Чану пишет, чтобы не задерживался — на своей дурацкой работе. Джисон в свитере новогоднем аккуратно занимает свое место — привычное — на трясущемся высоком — выше чем он стуле — и неловко так потирает шею: — Хай, не ожидали? Простите, если вдруг здесь есть постоянники, вынужден прервать нашу традицию… сегодня пятница, а я здесь, необычно, правда? Так получилось, простите. Отменилась парочка вечерних занятий, люди зимой, оказывается, часто болеют… И Джисон под немножко шипящие колонки поет — конечно же — и «Last Christmas», и «All of me», и пресловутую и вездесущую «All I Want for Christmas» (конечно же), и «You make it fell like it’s Christmas»… И наконец — «Lover», потому что Джисон — по-дурацки так в Тейлор Свифт, с засмотренными клипами, с замотанной в мигающую гирлянду гитарой… — Всех с наступающим — да-да, уже наступающим, декабрь, ребят! — Рождеством, надеюсь, я не задолбал вас классическим репертуаром, а? И он в зал ссыпается — по маленькой лестнице, с которой бы научиться — за все это время — не падать. А на Минхо — свитер точно такой же, и в телефоне — Джисон, смотрящий не в камеру — а на него прямо — с этой дурацкой «Lover», и он сегодня облокачивается прямо на микрофонную стойку, прежде чем прищуриться — по-хитрому, и аккуратно так в микрофон: — Согласитесь, что мой парень шикарно поет? И — вау — кто же визжит громче всех? Разумеется, Чанбин — на которого они оставили два своих дурацких глинтвейна.