Прости

Крест на его груди казался необычайно тяжелым. Он давил на грудь так сильно, словно хотел выжечь в ней дыру. В последнее время Антон часто молился. Долго и тщательно. Он шептал все молитвы, что знал, и просил у Бога того же, что и другие: счастья. Он бился головой об пол, омывал его собственными слезами и не щадил времени. Он не знал, зачем делал это. Но все было бесполезно. Его молитвы уже не слышал даже Бог. Перед глазами мелькнула огромная лестница. Три сотни ступеней. Настоящее сумасшествие! Плевать. Он забежит по ней. Взлетит. Даже не заметит эти ступени. Пусть сердце будет выпрыгивать из груди, пусть легкие сожмутся, пусть каждый вздох станет испытанием. Ему нужно наверх. Жизненно необходимо увидеть этот город крошечным и доказать себе, что он не может раздавить его и погубить. – Куда ты так торопишься? – крикнул Сережа, за которым тащился уже запыхавшийся Дима. – К свободе! – вдруг также громко ответил Антон. Несколько прохожих, спускавшихся по огромной лестнице, обернулись. Сережа устало провел ладонью по лицу. А Антону вдруг стало так смешно. От несуразности, от глупости, от всей этой дурацкой ситуации, когда он, разбитый и уничтоженный, гулял с друзьями, шутил и веселился так, словно в организм попал лишний градус. Но он был трезв. Даже слишком. Наверное, алкоголь помог бы заглушить боль, но от спиртного воротило. Он хотел напиться, но не мог, будто закодированный. Он хотел кричать, но выходило только смеяться. Он хотел собрать себя по кусочкам, но руки были изуродованы осколками. Он мечтал поговорить, да было не с кем. И он побежал по лестнице. Антон никогда не был спортивным, но тут, игнорируя боль и тяжелую отдышку, он бежал, словно на соревнованиях. Дима и Сережа, цепляясь друг за друга, торопились поспеть за ним, но не могли. Ступени перед глазами Антона начали плыть. Но город все также казался огромным и давящим. Он упал на колени, испачкав джинсы, когда минул трехсотую ступень. Люди вновь обернулись на него. Плевать. Плевать на них всех, они ничего не понимают в этой жизни! Пусть пялятся, если им это угодно. Пусть делают, что желают: осуждают, смеются и тыкают пальцами. Хоть убьют! Быть может, он даже будет рад этому, ведь самому решиться на это он точно не сможет. Сережа и Дима, несмотря на дикую усталость, подхватывают Антона под руки и поднимают на ноги. Дима бережно отряхивает колени джинс друга от пыли, Сережа обеспокоенно смотрит на него. – Да что с тобой такое? – хмурится Сережа. Дима бросает предостерегающий взгляд. Антон замечает их безмолвные переглядки, видит, как темнеет лицо Сережи, как он пытается встряхнуть Антона, будто поддерживая, но Шастуну на это плевать. Ему необходима свобода! Чувства сжали грудную клетку в тиски, они взяли всего Антона под контроль, они держат его взаперти и не позволяют жить. Ему нужна свобода. Только тогда он станет поистине счастлив. – Пошли, – Дима тянет его вглубь парка. Антон даже не может насладиться его видами: перед глазами все еще плывет. Но оглушающая тишина и запах природы – и так слишком большая для него награда, которой он явно не заслуживает. Друзья притаскивают его к ограждению. За ним – обрыв. Дальше воды извилистой реки, деревья и домики. Маленькие. Город наконец-то стал маленьким и не давящим. – Красота… – шепчет Антон. Он наклоняется через перила и смотрит вниз. Легкость во всем теле схожа с чувством эйфории. Из-под футболки вываливается крест. – Стой, пожалуйста, нормально, – одергивает его Дима, заставляя встать ровно и держаться за ограждение. – Что это? – он дергает цепочку с крестом. – Не знал, что ты носишь крест. – Не помогло, – отмахивается Антон. – Даже Бог бессилен. Я такой неудачник, что даже Бог не хочет мне помогать. А, может, он просто занят. Знаете, вроде есть проблемы поважнее моих. Надеюсь, он спасает жизни детей в это время. – Слушай, Антох, может съездишь куда-нибудь в отпуск? Проветришься? Отдохнешь от своих мыслей? – спрашивает Сережа, которого слова про Бога пробрали до мурашек. – Не хочу, – пожал плечами он. Мысли пожирали его каждый день, Сережа отчасти был прав, стоило отдохнуть, но расслабиться было не так просто. Тревожность была настолько сильной, что Антон не спал по ночам. Вряд ли у него удастся избавиться от переживаний, если он просто изменит свою локацию. – Вы слишком внимательны ко мне, я и этого не заслуживаю, – Антон вымученно улыбается. – Все будет в порядке, не волнуйтесь. Я взрослый человек, уж эмоциями-то я научусь управлять. Дима открывает рот, чтобы возразить. Он видит это по выражению лица друга. Антону неловко, что он доставляет неудобства друзьям. Он всегда всем доставляет неудобства, но перед друзьями стыдно сильнее всего. – Шаст! – доносится внезапный оклик совсем рядом и чье-то тяжелое дыхание. – Поз, Серег! – добавляет этот некто, кого Антон сразу узнает. Все втроем резко оборачиваются, будто их позвал призрак. Антон вдруг бледнеет. – Тох, давай погорим, – предлагает Арсений так, будто он все это время шел вместе с ними и ничего необычного в его появлении нет. – Что ты здесь делаешь? – перебивает его Дима. – Арсюх, мог и предупредить, что… Предупредить насчет чего? Что тоже «посмел» явиться в популярный парк на горе? Что увидел друзей? – Давай, – соглашается Антон, отталкиваясь от ограждения. – Но мне тоже интересно, что ты здесь делаешь? – Я… – Арсений бормочет что-то нечленораздельное. Его взгляд мечется между Антоном и строгим Димой, а затем беспомощно глядит на Сережу. – Борисыч тебя позвал? – вздыхает Дима. – Чего сразу я? Он просто позвонил и спросил, где мы будем сегодня. – Я правда хотел поговорить. – Меня не надо уговаривать, – усмехается Антон. – Валяй. Что именно ты хотел обсудить? Насчет «Джема»? «Историй»? «Громкого вопроса»? Какие еще у нас есть общие проекты? – Неважно. Давай отойдем, – и, не дожидаясь разрешения, Арсений настырно отводит его в сторону и садит на лавочку. Сам опускается рядом. Сережа и Дима за ними не следуют. Намек на тет-а-тет был понятен. – Клянусь, обсуждать что-то нет сил, – вздыхает Антон. – Давай по-быстрому, хорошо? Если ты звонил Сереге, чтобы узнать, где я, значит это что-то важное, верно? Я знаю, тебя здесь быть не должно, так что… – Не должно, – соглашается Арсений. – Но тот случай… – он вздыхает и набирает в грудь побольше воздуха. Неудобно об этом говорить. Не хочется. Ему всегда не хотелось говорить об их отношениях. Обсуждать взаимоотношения кого угодно, но только не их. – Когда ты нашел меня в подсобке в слезах? – помогает Антон. – Я просто подвергся эмоциям. Прости. – Ты не должен за это извиняться! – восклицает Арсений. – Я должен извиняться… – Все что угодно, но только не выслушивать твоих извинений. Я их не переживу! – Антон подрывается на ноги, но Арсений ловко хватает его за кисть и просит сесть обратно. – Ладно. Никаких извинений от меня. Заметано, – он опять вздыхает. – Тогда можно спросить? – кивок Антона. – Это правда, что твои слезы тогда в подсобке были вызваны моим объявлением о свадьбе? – А ты будто не понял, – Антон усмехается, но чувствует болезненный укол в сердце. Тогда его правда накрыла такая жестокая истерика, что, будь рядом нож, он бы вскрылся. – Я… – Арсений мямлит. Волнуется. Антон уже не переживает. Он знает, что пришли явно не признаваться ему в любви. А извинения выслушивать он не желает. Шастун, наоборот, хочет быстрее закончить этот разговор, потому что каждое слово выбивает из него дух, будто кто-то огромный бьет его и пытается придавить своим весом. – Давай просто все закончим, ладно? – предлагает Антон. – Просто закончим? – печально переспрашивает Арсений. – Мы ведь дружили столько лет! – Дружили? О, с твоей стороны мы, конечно, дружили! Прости, еще раз прости, но я не могу спокойно говорить о нашей «дружбе», которая каждый день наносила мне вред. – Я нравился тебе давно? – тихо спросил Попов и отвел взгляд. – Не знаю. Наверное, – Антон пожал плечами. – Не хочу думать об этом. Просто сейчас все стало только хуже. Ты женишься. И теперь у меня нет никаких шансов, какие бы поводы ты мне ни давал. – Разве я давал тебе поводов? – вновь печально спросил он. – Наверное, нет. Может, давал. Видимо все дело в моей фантазии и желании быть любимым. Прости. – За что ты постоянно извиняешься? – Я всегда виноват, так что…прости, – Антон выдыхает и натягивает слабую улыбку. – Я думал, что твое тепло – это повод, и даже холод после этого обжигающего тепла не пугал. Я думал, у тебя просто нет настроения или ты боишься или…да мало ли еще могло быть поводов! Теперь я понимаю, что был просто другом для тебя, а твое тепло-холодно было связано лишь с тем, что ты тратил энергию на других друзей тоже. Я…я просто верил, – глаза обожгло, и Антон быстро-быстро заморгал. – И когда ты по-дурацки намекал на поцелуи между друзьями, и когда говорил, что я важен для тебя, и когда делился своими чувствами только со мной, и когда убегал со мной ото всех в перерывах между работой, и когда вдруг неловко обнимал… Но потом, знаешь… – один всхлип все-таки вырвался, но Антон попытался скрыть его за кашлем. Вышло худо. – Я не обвиняю тебя, просто… Это, наверное, желание высказаться после долгого молчания. Потом мои надежды разбивались, медленно ломаясь прямо в моих руках, когда ты воодушевленно говорил о других ребятах, скрывал от меня тот факт, что есть симпатичная тебе девушка, когда игнорировал, когда отстранялся, когда говорил, что хочешь быть с кем-то близок и нежен, но не дарил эту нежность мне, когда было плохо, поехал к другому… – Антон запнулся, а затем, переведя дыхание, крикнул. – Я знал, что вы переспали! – слезы вырывались наружу, но Антон запрещал им катить по щекам, ожесточенно вытирая. – Я знал, что ты переспал с другим парнем. И от этого стало еще больней, что ты выбрал другого. Можно было скинуть мою не взаимность на то, что тебя привлекают исключительно девушки, но даже среди парней, ты выбрал не меня. Я оказался таким ничтожеством, что заслужил только эмоциональных качелей, – и даже сейчас, полностью разбитый и уничтоженный, Антон прошептал. – Прости. Арсений молчал. Глаза его были сухими, но взгляд потемнел. Руки немного дрожали. Антон плакал. Он словно расковырял покрывшуюся коркой рану, которую бережно заштопал наигранным смехом, искусственным хорошим настроением и притворными шутками. Он лгал сам себе, но зато скрывал мастерски боль. Этот человек, причинивший боль, сумел расковырять даже заштопанную рану. – Я не был уверен в твоих чувствах. Думал, что ты всего лишь очень эмоционален, поэтому так выражаешь свою привязанность ко мне. – Почему тогда не принимал эту привязанность? – Боялся, наверное. Не хотел сделать тебе больно. – О, было не больно, – солгал Антон, но по рекам слез на щеках все и так было понятно. – Ты мог сделать что угодно. Трахнуть меня, а потом бросить, разрешить мне признаться в чувствах, а потом раскрыть страх быть с мужчиной, подарить один поцелуй и заявить, что ошибся, оттолкнуть меня еще в самом начале или серьезно поговорить, когда засомневался, считал ли я тебя своим только другом. Что угодно, Арс! Но ты выбрал самый худший путь… – Я не знал, что все так получится. Я не хотел терять такого друга, как ты. – Прости, я виноват, – перебил его Антон. – Я не должен был всего этого говорить и обвинять тебя в чем-то, но ты ведь даже после ситуации в подсобке не попытался со мной поговорить, и я все это держал в себе. Я знаю, у тебя широкий круг общения, ты популярный актер и комик, но для меня ты был самым близким другом, с которым я делился тем, в чем боялся признаваться себе. Ты был не просто особенным, ты был всем для меня, Арс. – Ты не виноват! Я…я просто другой, понимаешь? И сужу людей по себе. Если мне не нужны длинные разговоры, если мне не нужна нежность, если я не умею проявлять эмоции, то и другим это не надо все, понимаешь? Я знаю, неправильно судить людей только по себе, но… – Нет, Арс, – перебил его Антон, мотнув головой. – Дело не в этом, и это я тоже знаю. Просто для всего того, что ты перечислил, нашлись другие люди. Долгие разговоры у тебя были с тем парнем, к которому ты поехал ночью и в итоге переспал с ним, нежность ты дарил своей будущей жене, а эмоциями делился с друзьями. Согласись, все это было в твоей жизни, но не со мной. Проблема всегда заключалась во мне. Для этих ролей ты выбирал разных людей, подходящих тебе, а у меня был только ты. Исключительно ты. Один во всем мире. Я даже с Димой и Серегой не мог общаться так, как общался с тобой. А, признаться честно, они были со мной намного добрее тебя. – Позволь мне извиниться, Антон. – Мы оба свернули в нашей дружбе не туда. Зашли не в ту дверь, понимаешь? – Антон хохотнул, смахивая слезы. – Но никаких извинений мне не надо. Уже не сейчас. Тебе стоило извиняться, когда ты пропадал на недели. Когда осознал, что не желаешь быть со мной. В крайнем случае, тогда, в подсобке. Может быть, я бы принял твои извинения, но сейчас… Не надо, понимаешь? Я от тебя ни разу не услышал этих извинений, я от тебя ни разу не услышал ни одного комплименты и переживаний о моих чувствах, той инициативы, о которой я мечтал. В дружбе. Я ведь и не просил в любви, понимаешь? Я просил от тебя глубокой дружбы. Но, к сожалению, не получил, ничего. – Мне жаль, что так вышло. Мне тоже больно сейчас. Не так, как тебе, конечно. Но я таков, каков я есть. Мы, похоже, совсем не подходим друг другу. – Это уж точно, – усмехнулся Антон. – Но ты прав, у меня всегда был широкий круг общения, и я отдавал всю социальную энергию им. Стоило быть повнимательнее к тебе. – Не-ет, – усмехнулся Антон. – Я знаю, что требователен. Слишком требователен к друзьям. По-детски, конечно, но мне очень важно быть на первом месте и ощущать себя важным. Прости, но в какой-то момент я правда перестал ощущать себя нужным в нашей дружбе. – Пожалуйста, хватит извиняться. – Ты не волнуйся за меня, – продолжал Антон. – Со мной все в скором времени будет в порядке. Я знаю. Уж у мамы я буду на первом месте, – рассмеялся он сквозь разрывающую боль и слезы. – О чем ты? – насторожился Арсений. В его глазах мелькала жалость. Он знал, что нанес сильнейший удар этому парню, который любил его, но выдавить слова извинений не мог. Антон был прав: перед ним Арсений никогда не извинялся. Антон нащупал в кармане джинс свернутую бумажку. Дрожащими пальцами вытащил ее. На прямоугольной бумаге засохли следы слез. Арсений забрал у него бумажку из дрожащих рук. – Что это? – голос дрогнул. – Билет, – спокойно ответил Антон. – До Воронежа. В одну сторону. В один конец. Называй, как пожелаешь, – болезненная улыбка тронула губы парня. – Я уезжаю через неделю. И никогда больше не вернусь сюда. Кстати, как глупо, но даже это ты узнаешь первым. Я никому еще не говорил. – А как же коллектив? – тут же спросил Арсений. Антон печально улыбнулся. – Я надеялся, что ты хотя бы попытаешься отговорить меня, – каждое слово доставляло уйму боли. – Хочешь, обвиняй меня в том, что я всех бросил. Теперь мне уже плевать. Я уезжаю. Антон поймал взгляд Арсения. Тот только оторвался от чужого билета до Воронежа, который сжимал в руках. В его взгляде все также мелькала жалость. Никакого сожаления. Никакого чувства потери. – Попрощайся со мной, Арсений. Это наш последний разговор. Скоро у тебя будет на одну проблему меньше. Что ты мне скажешь напоследок? – Прости, – прошептал он, едва разлепляя губы. Антон прикрыл глаза и мотнул головой. Он не хотел этого слышать. Не хотел извинений. Он мечтал, что хотя бы сейчас Арсений обратит на него внимание и попросит быть рядом. Но Арсению было проще переступить через свои принципы и извиниться, нежели на деле показать, что Антон хоть капельку был важен ему. Антон забрал билет из его рук с закрытыми глазами. В это мгновение он не хотел никого видеть. – Мне нужно было не это, Арс. Мне нужно было внимание. Сейчас я не хочу слышать твоих извинений. Прощай, Арс, – Антон распахнул глаза и бросил на него последний взгляд, пытаясь запомнить каждую черточку. – И прости меня, ладно? Антон ушел. Последнее слово осталось за ним. Он извинился последний. Но даже перед прощанием не получил того, чего так жаждал от Арсения.