Astronomy

У Джисона — сбитые о пыльный асфальт костяшки и пластыри с котиками под драными джинсами. Джисон никогда — ну, правда, никогда — не был хорош в астрономии, и в физике он, ну, честно — не разбирается… И космос — может — и привлекал только когда-то, давно, сильно так в детстве. Когда книжка — про космос, красивая, со всеми ступеньками ракет — цветными, в разрезе, и карта звёздного неба… Без прилагающихся блядских (ну, правда) расчётов и дурацких классификаций. По светимости, по температуре, потому что, ну, что это, блять, вообще, и… Для него, может, все, где есть «астро» — это скорпионы, девы, вот это вот все… И у Джисона с этим — ну, правда, очень так плохо, и он может, понятия не имеет, что такое «лимб», «надир» и «планемо», и «сарос» он, может, узнает по созвучию только… Но он знает — про летние звездопады, про аквариды и персеиды, про солнечный парус, про пару красивых галактик, телескоп Хабла… И Джисон знает, что самая яркая звезда — из известных, возможно — Сириус и R136a1… или как там её. Но Джисон отличить может — вживую, на небе — пока что аккуратный такой Алтаир, и, может быть Бетельгейзе, и… И Джисон не знает — как называется звезды, которые он видит — в этих блестящих, сияющих, самых красивых глазах. Потому что по яркости они — затмевают любой, правда, и Сириус, и этот ваш Алтаир… И Джисон — хочет, хочет увидеть ещё раз — неземной этот свет, яркость, отблеск, и… — Минхо. Дать им название. Этим звёздам, метеоритным падающим потокам, кометам с ярким-ярким хвостом. Единственное, которое им подойдёт. И Джисона — едва вьются волосы, от которых до сих пор пахнет — дешёвой, немножечко, краской, и кофе в руках — остывает, наверное, быстро. И он стоит — прямо здесь, у метро, и на толпу — даже сильно не смотрит. Потому что Минхо — пятном этим ярким, светлым, в своем аккуратном чистейшем пальто, на фоне всей грязи и серости — для Джисона заметен всегда. И он сам — в чёрном, дурацком, чуть дутом пуховике и в толстовке под джинсы, и несуразно, чуть, может, и выглядит… А у Минхо — лук слишком аккуратный, слишком его, рубашка эта цветастая под джемпером, и молочные, идеально, серьезно, блять, идеально чистые джинсы. Ботинки лакированные, которые под оверсайзом всем этим выдают какую-то тонкость, и зеленая бини, немного измятая, как будто головой — прямо о поручень в сонном метро. И может и раньше — и правда о поручень, в кармане сжимая телефон с включённой лекцией, которую сдавать — через час, и, может быть, не помешал бы кофе — и пару, может быть, часов сна?.. Но у Минхо сегодня не поручень, у него сегодня — Джисон, и на него головой облокачиваться — теплее, и лучше, и, честно, удобнее, и как-то… Так правильно, что ли. И лекция в телефоне по мхк — какая-то отвратительная, потому что дурацкий суровый стиль и искусство двадцатого века, дурацкие фамилии и имена, дурацкие, ну, правда, дурацкие… И Джисон слишком тёплый, в его этой куртке — дурацкой, которая под мусорный мешок словно сделана, и брюки эти — из дурацкого подросткового отдела «Всё для жизни на помоечном кладбище»… Потому что Джисон в оверсайзе — привычный до боли, потому что на нем все — оверсайз. Потому что Джисон, под костяшками сбитыми и толстовками — огромными, просто, до жути — так прячет: и лёгкость, и хрупкость, и этот свой стиль… И эти тонкие руки, с этими пальцами — сигаретными, и улыбку — короткую, теплую, которой никто — почти — никогда не достоин. У Джисона уши — от холода красные, и Минхо на него натягивает эту дурацкую зелёную бини, потому что придурок, не лето, а Джисон… Улыбается так — очаровательно, и как-то немножко смущенно, и… И они оба — по-дурацки так, друг на друга, и улыбаются коротко, с щеками этими от холода красными. В кафе тетради на столике, которые бы — чудом — картошкой фри и молочным коктейлем не залить, а у Минхо — рубашка помятая под толстовкой, ладони — холодные, и кофе какой-то огромный. А тетрадях какие-то формулы, чертежи и схемы, и Джисон в них может и ничерта не понимает, но… Но Минхо что-то ему шепотом — про звезды, галактики и фотографии НАСА, и Джисону кажется — что на фоне этого чёрного, сиреневого, розового — со звездами, он просто вся та же серость, серость и слякоть в метро, Но не для Минхо. Для Минхо он — лаванда эта смывшаяся в волосах, в блестящих браслетах и кольцах на пальцах. Которую в метро, среди серого, одинакового, Джисона — особенно, в своём дутом чёрном пуховике и дурацких дранных карго, видно сразу, издалека. Для Минхо он — яркий, и красивый такой, Млечный путь — среди всех этих спиральных галактик, спящий прямо к него на диване под унылый подкаст — Минхо просто интересно было, на сколько его хватит. И Джисона хватает надолго, и он держится очень, ну очень гордо, пока не засыпает все-таки, кое-как свернувшись прямо сидя на диване, и Минхо тянет его рукава аккуратно, головой — на подушку. А Джисон по утрам — чудо такое, спотыкающееся и сиплым голосом что-то, кофе неуклюжими руками размешивая и смущенно куря электронку. Черничную какую-то, сладкую. И зима — с Джисоном — проходит чересчур быстро, с аккуратными, холодными поцелуями, на улице прямо, с руками — карманах дурацких дутых пуховиков. И скоро уже тепло, и Минхо снова достанет из шкафа кофейное пальто, и светлые-светлые джинсы, и Джисон сможет — с ним рядом, смущенно, в джинсовой покоцанной куртке, неловко переплетая холодные пальцы. И у Минхо — лекции, лекции по астрономии, и это все что-то про то, что никогда и нигде не разглядеть просто так. А Джисону — Джисону не нужен этот дурацкий телескоп Хабла и миллион окуляров, чтобы видеть целую дурацкую вселенную. И Джисон, ну, правда, не разбирается в физике, а с задачами — на скорость — у него вообще всегда были проблемы, и, может, поэтому — он такой тормоз? И он может, и не знает, что за Алтаиры и Плеяды могут прятаться в чужих глазах, пока смотрит, смотрит, смотрит, кажется, не отрываясь, и так сильно палясь… Но Минхо на себя его за руку тянет и невесомо так, на ухо: — Ты пялишься, Сон-а. А Джисон — только кивнуть в ответ ему может. И невесомо, аккуратно — поцеловать в ответ.