I'd make wine from your tears

Серёже страшно. Уже несколько лет его держат на крючке, а после того, как захлопнулись железные двери психбольницы он не перестает ощущать себя мертвой рыбой, выловленной ради забавы. Он не чувствует течения времени. Беспрестанные шахматные партии в борьбе за свой разум. Единственное разграничение, которое существует - это когда его челюсть обхватывают мягкие руки, кладущие в рот заветную красную таблетку. Синяя таблетка возвращает тебя обратно в мир иллюзий, красная показывает реальность. Серёже даже не дали выбрать. Реальность отдает медным вкусом крови от покрушенного языка. Он чувствует себя ручным зверем, когда эти руки собирают отросшие патлы в хвост на затылке. Чтобы не мешали. Серёжа не признает больше никакого долга. Но почему-то чувствует, что благодарностью за спасение от Птицы должно быть выполнение всех приказов, оформленных в просьбы. Он слишком слаб, чтобы думать иначе. Сначала его глаза осматривали как в том фильме Кубрика, и Разумовскому было до боли обидно - ведь он не такой. Им даже не нужно было использовать стимуляторы, чтобы вызвать Птицу - тот сам рвался, тот сам всегда хотел стать заметным. После исследований его часами держали на допросах, и Серёжа честно отвечал, подвергаясь настырному тиканью часов. Птица отвечал не так охотливо, больше использовал эту возможность, чтобы попрактиковать злодейскую речь. Серёжа очень хотел быть полезным. Рассказать всё, что он знает, несмотря на облепливающий его комок острых перьев. Он был даже не против каждый день вести эти разговоры, но оказалось, что на нем быстро поставили крест, а на деле - диагноз. И тогда появились красные таблетки и тёплые руки. Первые часы реальности были самыми страшными. Первые часы реальности всё было острым и слишком замкнутым, в отличие от душившего его все остальное время мира иллюзий. Сначала его убеждали, что всё происходящее - продолжение эксперимента, и он приносит пользу. Потом вера в это прошла, осталось разодранная в клочья грудная клетка. Используют. Опять. И Птица зло насмехался и рвал волосы Серёжи, потому что тот стал бесполезной подстилкой, потерявшей былое могущество. Но Серёжа все равно жадно ждал таблетку. Иногда даже сам присобирал волосы для удобства, и тогда его награждали одобрительным поглаживанием. Раздеваться было очень холодно, и Разумовский умолял проводить всё это в кабинете, где спокойнее и теплее. Но кто же захочет тащить грязную сумасшедшую суку на рабочее место? И Серёжа молчал. Лишь тихо вскрикивал, когда его ставили на четвереньки и трогали, нарушая любую врачебную этику. И Разумовский был не против - он получил спасение, и должен молчать. Молчать, пока задница горит огнём, а колени и ладони стираются до кровавой каши. Это называлось возвращением к реальности. Обычно на его лицо не смотрели, но если Серёжа хотел выразить особенную благодарность, то садился, подогнув ноги и открывал рот. Потому что его учили быть хорошим. Нахлынувшие приступы тошноты от глубокого минета, к которому его приучали, не могли сравниться с болью от Птицы, потому Серёжа и старался на все сто. Эти ежедневные визиты помогали чувствовать себя живым и не настолько ущербным. И он всё ещё верил, что служит великому священному делу. Верил, пока таблетки не стали делить на две части. Чтобы приходить почаще. Чтобы Разумовский орал от боли, пока его ноги были закинуты на чужие плечи. Он никак не мог привыкнуть к своей работе и каждый день срывал голос, пока его не откидывали на пол, как грязную вещь. Однажды Птица науськал его устроить бунт. Но когда требования были высказаны, то по щеке Серёжи пришлась крепкая оплеуха, за которой последовали слёзы слабости и несправедливости. А потом дверь просто закрылась, оставив Серёжу без заветного спасения. Он прокричал тогда всю ночь, в надежде, что сможет исправить ошибку. Сдирал одежду, используя ее как белый флаг и отказываясь от всех ультиматумов. А на следующий день его не просто простили. Его отвели в кабинет, где даже дали конфету. Серёжа ещё никогда не был так счастлив и даже записал это кривыми буквами в своем скудном дневнике наблюдений как самое счастливое событие. Конфета, к сожалению, длилась не так долго, как секс в тот день. Но Серёжа все равно смаковал ее послевкусие, не обращая внимание на кровь, стекающую по внутренней стороне бедра, когжда он одевался. С тех пор Серёжа мечтал сделать всё, чтобы повторить тот день, который стал пределом мечтаний, совершенно не обращая внимания на то, что его выдрессировали как дворнягу на сомнительное лакомство. Будни теперь для Разумовского не шли однотипно. У него появилась мечта.