Давай сыграем в любовь

Гарри семнадцать, когда её мир разлетается на кусочки — когда кровь, тяжёлая и вязкая, капает из разбитой губы. Перед глазами всё плывёт. Голова гудит. Гарри дышит резко-резко и заливается истеричным хохотом, лёжа на полу, разглядывая вылетевшую из руки палочку. «Как интересно», — думает она. Это ведь её дядя. Это ведь её… родственники. Но семья — но её семья — её близкие… Перед глазами встаёт красная пелена. «Я волшебница», — напоминает Гарри себе твёрдым голосом. «Ты волшебница, Гарри, и ты лучше их», — отзываются давние наставления Тома, — «Почему же они смеют так с тобой поступать?» Гарри открывает глаза с чётким пониманием, что собирается сделать. Она трясётся в вагоне, сжимая рюкзак, и смотрит в тёмное окно. Её трясёт, будто от холода, и она плотнее укутывается в старую родную куртку. Теперь у неё всё будет хорошо. («ты свободна») Когда она в полудрёме прикрывает глаза, она видит огонь, огонь пожирающий, уничтожающий всё на своём пути, ничего — и никого — не щадящий. Это зрелище бодрит получше самого крепкого кофе, и Гарри разлепляет глаза, мутные мысли вновь наполняют голову. Она не пытается заснуть, она царапает руку ногтями. Проходит два дня, и Гарри собирает отросшие волосы в хвост — небрежный, как и вся она, быстрый, растрёпанный, нащупывает в кармане палочку и решительно стучит в ворота особняка. Она считает секунды, кусает губы и сжимает кулаки до побелевших пальцев. Она не очень-то соображает, что сейчас делает. В ушах ещё звенят крики — и её, и миссис Уизли, и даже Дамблдора — она всё на эмоциях, она поступает импульсивно, совершенно не обдумывая свои действия, словом, оправдывает все ожидания. Только вот… они что, правда предполагали, что Гарри поступит как обычный подросток — сбежит на день, а потом приползёт обратно? Гарри презрительно хмыкает, переминаясь с ноги на ногу. (они так хотели видеть её то героиней, то ребёнком, что не заметили вообще ничего) Том не хочет выпускать её из рук, вечно стоит за спиной и крепко прижимает к себе, когда Гарри просыпается с бешено колотящимся сердцем. Гарри сбрасывает с себя руки, уходит спать на диван и отмалчивается. Кажется, именно в такие моменты взрослые хотят курить. Но Гарри — вот охуеть новости, правда? — ещё не совсем взрослая — ей восемнадцати ещё нет. Хотя бы. И она совсем не чувствует себя взрослой. Пусть, кажется, взрослые решили именно так. Гарри не может уснуть, Гарри вертит молнию на тонкой цепочке, о существовании которой знают только два человека. Гарри закрывает глаза — ей нужно поспать, просто необходимо. Нужно уснуть. И она пытается согреться полыхающим пламенем. — Можем уехать отсюда, — предлагает Том, развалившись в кровати. — Из страны, я имею в виду. Гарри скептически хмыкает, Гарри отказывается, Гарри спорит и заявляет, что «сейф не резиновый». Конечно, в итоге она соглашается. — Замёрзла, дорогая? Он тянет руки, чтобы укрыть её своим непомерно дорогим пальто, и Гарри фыркает, отходя в сторону. — Я тебе не «дорогая», — передразнивает она. — Когда ты вообще успел себе такого надумать? — Как скажешь… милая. Он подмигивает — такие улыбки наверняка сводили девушек с ума. Гарри лишь закатывает глаза. Холодный французский ветер играется с её волосами, щекоча уши, и она может — лишь на мгновение — отвлечься на это, забыть о прошлом и будущем, в особенности о настоящем, притвориться, что она — самый обычный человек. Ага. Охуеть обычная. В общем-то всё должны быть замечательно. И Гарри соврёт сама себе, если скажет, что это не так, но… За спиной осталось слишком много нерешённых вопросов, слишком много несожженных мостов, слишком много старых претензий — по сути, старая жизнь. Они молча идут к такси, Том — налегке, Гарри — с рюкзаком на спине и безразмерным чемоданом в руках. У Тома — руки в карманах и тёмно-алые глаза, наглость, въевшаяся под кожу и больное сердце. У Гарри — новые очки, крашеные в невыносимо идущий ей рыжий волосы, футболка на пару размеров больше и сжирающая неуверенность в будущем. Одно у них общее: искренняя радость от того, что они успешно съебались из Англии. Гарри откидывается назад и смотрит на Тома. На его губах застыла довольная улыбка, руки спокойно лежат на коленях. Гарри сжимает рюкзак, лежащий на её коленях. Им даже некуда идти. Нет, у них есть номер в отеле — на её шее висит цепочка, которая не позволит их найти вне малфоевского особняка — шрам надёжно скрыт волосами и заклинанием для надёжности — но есть какое-то чувство тревоги. — Какие-то проблемы, милая? — спрашивает Том — он точно издевается над ней — видно, заметив её будто отсутствующий взгляд. — Нет. Ничего. — бормочет Гарри. Они едут в тишине. Гарри решает, что ей больше не нравится тишина. Номер, заказанный наспех ещё в Лондоне, пахнет, как кухня в доме у Дурслей сразу после ежемесячной уборки. Гарри этот запах не нравится. Она садится на кровать, едва отодвигает чемодан куда-то в угол и кладёт рюкзак на стул, скидывает обувь и натыкается на усмехающегося Тома. — Так устала? — Лучше бы тебе тоже идти спать. — угрожающим тоном говорит Гарри. — Я хочу поскорее отсюда уехать. — Как скажешь, милая. Это уже не случайность. Это закономерность. В полусне Гарри решает, что не против, когда он зовёт её милой. [Восемнадцать у Гарри просто случается. Она вспоминает о прошедшем дне рождения только постфактум, и отгоняет эту мысль как можно дальше. Кажется, будто этому — такому обыденному и привычному — не место здесь. Не место. Потому что за днём рождения следуют родители, Сириус, торт от Хагрида и миссис Уизли, Рон с Гермионой, Дурсли и второе — магловское — совершеннолетие. А Гарри утыкается макушкой в грудь их злейшего врага, цепляется изо всех сил и боится отпускать. Она уже отпускала его однажды, она помнит, и он тоже. Он ведь тогда не успел вернулся.]