Тринадцатое июня

Namae wo Yobu Yo — Luck Life

Вы когда-нибудь бывали на набережной поздней осенью? Там почти что тихо: лишь море, бьющееся о каменную кладку, шумит, и редкие чайки посмеиваются над незадачливыми туристами, решившими посетить Йокогаму в такое время года. Ветер сбивает с голов шапки, уносит пёстрые шарфы и разносит по округе резкий запах соли. Темнеет раньше пяти часов пополудни — возвращаясь домой, любуешься на тлеющие угольками фонари, отражающиеся в неспокойной воде. Есть в таком положении вещей свой шарм, ведь так? Накаджима Ацуши думал именно так: ну не любил он толпы людей, шатающиеся по набережной в летние месяцы, и, уж тем более, тут и там врывающихся в личное пространство музыкантов без чувства ритма и такта. Музыка — это искусство, а не сборная солянка из фальшивых нот, неправильно подобранных аккордов и дрожащего от неумения обращаться с речевым аппаратом голоса. По крайней мере, преподаватели музыкального училища привили ему именно такое мнение о предмете речи… Может быть, именно поэтому он работает продавцом-консультантом в магазинчике музыкальных инструментов, а не выступает на сцене. Бродя по набережной, Ацуши лишь несколько раз встречал человека, который относился к музыке так же бережно, как и он сам. То был молодой мужчина с музыкальными длинными пальцами, бережно обнимающими гриф акустической гитары. Перед музыкантом всегда лежал раскрытый чехол от инструмента, и редкие прохожие, в число которых, конечно же, входил Ацуши, бросали в него монетки. До-мажорные песни незнакомца всегда были печальными, а его глаза — наполненными такой тоской, что у Накаджимы отчего-то щемило в груди. Музыкант пел чисто, играл ладно и никогда не путал басы в аккордах. Но в один день, когда Ацуши возвращался домой привычной дорогой, его почему-то не было на излюбленном месте, хотя лето только-только вступило в свои права — на календаре было лишь тринадцатое июня. С тех пор прошло два года. В жизни Накаджимы Ацуши всё оставалось до противного стабильно: одинокие подъёмы под надоевший будильник, работа с девяти до пяти, прогулки по набережной (он, честно-честно, не искал того музыканта в сотнях тусклых чужих глаз) и долгие вечера наедине с музыкальными инструментами — гитарой, скрипкой или фортепиано, тут уж как карта ляжет. Но одним утром Ацуши, вскрикнув, подскочил на футоне под громкий вой сирены и не понял ровным счётом ничего: ни как его кровать с ортопедическим матрацем сменилась прохудившейся подстилкой, ни почему его любимый, пусть и надоевший будильник-ксилофон сменился непонятным воплем, вызывающим тревожные воспоминания из детства, проведённого в детском доме. Ацуши мутило так, будто он вчера хорошенько выпил, забыв, что ему нужно на смену. Он привстал на локтях и выругался так, как давно этого не делал — наверное, со студенчества. Незнакомая комната — почти что пустая, только этажерка, полностью заполненная книгами, и стоящий на ней кувшин с водой говорили о том, что здесь кто-то живёт. В зеркале, висящем напротив футона, отражался вовсе не Ацуши — по крайней мере такой, каким он себя привык видеть, — а мужчина с тёмно-каштановыми вьющимися волосами, замотанными бинтами шеей и, судя по ощущениям, торсом и руками. Накаджима только отвёл взгляд от зеркала и принялся искать телефон, чтобы остановить будильник, когда в комнату без стука ворвался рыжеволосый парень и принялся причитать: — «Чуя, разбуди меня!», — прокуренным, лающим голосом. — «Я волнуюсь, Чуя». Если ты не поднимешь задницу, Осаму, то прослушивание… Ацуши сощурился — незнакомец раздвинул шторы, пуская в комнату солнце, — и улыбнулся, чуть приподняв уголки губ. — Да-да, уже встаю, — сонным голосом. — Что за прослушивание? Чуя (по крайней мере незнакомец сам так назвался) вдруг обернулся и уставился Накаджиме в глаза, нахмурившись и явно что-то обдумывая, — по лицу так и бегали тени мыслей. Он спешно подошёл к футону и коснулся высокого лба, скрытого за чёлкой, ладонью, бормоча под нос что-то нецензурное, отчего Ацуши сморщил нос. — Через час нам нужно быть в центре, у тебя пятнадцать минут, — проворчал Чуя, так ничего и не объяснив, и скрылся за дверью. Ацуши, наконец-то сбросив сонное оцепенение — ему всегда сложно давалось пробуждение, — вскочил с футона и, запутавшись в собственных ногах, упал на колени. Осаму был высоким и болезненно худым, с оливковой кожей и выделяющейся картой вен. Как выяснил Накаджима несколькими минутами позднее, тело забинтовали не просто так: то тут, то там на шершавой коже выступали шрамы — ноющие, едва покрывшиеся корочкой, выпуклые, шершавые и застаревшие, почти что слившиеся с кожей. Торопливо одевшись в то, что он смог бы назвать более или менее пристойным (белую рубашку и бежевые брюки), Ацуши вышел из комнаты. Оказавшись в узком тёмном коридоре он поспешил к крутой винтовой лестнице, с которой каким-то чудом не скатился кубарем. Ориентируясь по звуку и запаху, нашёл кухоньку, в которой едва помещался разбудивший его парень. — Да что с тобой не так? — бросил Чуя, бегло оглядев вошедшего — он был без бинтов — и продолжая торопливо нарезать ветчину. Ацуши благоразумно промолчал, думая, как бы ему попросить кофе. — Чё встал, как вкопанный? — Не помню, где кофе, — Накаджима состроил жалобное выражение лица, взлохматив волосы на затылке. — Второй ящик слева, — Чуя указал ножом в сторону форточки. — Шевели поршнями, у нас нет денег на такси! Накаджима втянул голову в плечи и, обогнув, судя по всему, хозяина дома, вытащил из обозначенного ящика стик с кофе «три-в-одном». Скривился, но решил не привлекать внимания ещё больше и, налив в стакан воды, засыпал туда сахаристую бурду из пакетика. Затем поставил его в микроволновку, подождал с минуту и ойкнул, обжигаясь о горячее стекло. Он одёрнул руку и начал на неё дуть, вполоборота разворачиваясь к Чуе, чтобы посмотреть на его реакцию. Тот, отложив бутерброд и поставив на стол кружку-мухомор, от которой валил пар, пялился на Накаджиму широко распахнутыми глазами. — Кто ты? — наконец-то спросил он, и Ацуши застыл, потупив глаза в пол. — И где мой друг? — Если я скажу, что понятия не имею, что происходит, вы мне поверите? — уточнил Накаджима, нервно улыбаясь и переходя на «вы». — Зависит от того, какие аргументы ты используешь, — угрожающе чётко проговорил незнакомец и наставил на незнакомца нож. — Кто ты? Ацуши достал смартфон и посмотрел на время — он проснулся в районе двенадцати тридцати, а значит прослушивание было в час тридцать. — Я думаю, нам нужно идти, чтобы не опоздать на прослушивание, — торопливо сказал он, проделав несложные математические вычисления в уме. — В пути познакомимся. Чуя кивнул, в два укуса съел бутерброд и поманил Ацуши за собой — в коридор, где их дожидались музыкальные инструменты в футлярах. Кажется, один из них, обклеенный всевозможными наклейками с котами и аниме-персонажами, Накаджима уже где-то видел… только вот где? Торопливо обувшись, Ацуши вместе с Чуей отправились в сторону, судя по всему, метро: Накаджима следовал за рыжим невысоким парнем, держащим в руках чехол размером с него самого, совершенно не ориентируясь на местности. — Я — Накахара Чуя, — представился тот, когда они ждали свой поезд на станции метро. Накахара нарушал все возможные правила приличия: стоял спиной к седому мужчине перед ним, разговаривал, не сбавляя голоса, и курил тонкие вишнёвые сигареты в общественном месте. — Накаджима Ацуши, — Ацуши кивнул Чуе, а у того в глазах вдруг зажёгся неподдельный интерес. Будто он что-то знал. — И я честно не знаю, как оказался в теле твоего друга. — Думаю, тебе лучше забить, — рыжий парень вдруг хмыкнул и принялся обрисовывать ситуацию с прослушиванием: так-то и так-то, если пройдём — запись и контракт, если нет — снова придётся искать халтурку, чтобы не вылететь с общежития. Ацуши внимательно оглядывал Чую. Несмотря на показную браваду, он то и дело поправлял перчатки на руках, теребил чёлку, морщил нос. Перекатываясь с ноги на ногу, Накахара будто старался сбросить охватывающее его наваждение... или напряжение? В прибывший поезд они запрыгнули, едва ли не сбивая стоящих перед ними людей и ловя недовольные взгляды толпы. Заняли сидячие места (Ацуши так и не понял, как ему поставить ноги, поэтому сложил их одна на другую) и принялись обсуждать партитуры, которые удобно уместились в фототеке телефонов. Табулатуры Осаму потерялись в прочих фотографиях — ценник кукурузных хлопьев по акции, баночка перекиси, трёхцветный уличный кот, какие-то верёвки… Не заострив особого внимания на чужих фотографиях, Накаджима внимательно вслушивался в объяснения Чуи — он свободно оперировал всеми музыкальными терминами, точно не был музыкантом-самоучкой! — Здесь нужно будет сделать паузу на такт, потом обязательно вступить на пиано и постепенно идти на крещендо, чтобы кульминация пришлась вот на этот аккорд, — Чуя ткнул в табулатуру несколько раз. — Запомнишь? — Не запомнишь тут, — Ацуши передёрнуло от воспоминаний о занятиях на рояле в детском доме, когда за любую фальшивую ноту его макали головой в таз, не давая дышать. — Но ведь это же только аккомпанемент, кто будет петь? Чуя вдруг шлёпнул себя по лицу сначала одной ладонью, а затем — второй, витиевато выругался (дама на соседнем месте предпочла отодвинуться от буйных пассажиров) и начал похлопывать себя по карманам, очевидно, ища телефон. — Перенесём, — пробормотал он, вместо телефона вытаскивая из кармана сигареты с зажигалкой и начиная курить в вагоне. Их, скорее всего, выгонят взашей на следующей станции, но ехать позориться он был не намерен. — Осаму же вернётся, ты здесь не навсегда… — Чуя, я — выпускник музыкального училища, — косясь на Накахару, припечатал Ацуши. Штраф за курение в общественном месте в их префектуре приличный — точно покроет месячную оплату общежития. — С прослушиванием уж точно справлюсь. Накахара заржал и затушил сигарету прямо о своё запястье — ни один мускул на лице не дрогнул. — Ну уж если так… — протянул Чуя, пряча недокуренную сигарету в пачку одной рукой, а другой — вытягивая из кармана кейс с наушниками и протягивая его Ацуши. — Осаму писал нашу последнюю репетицию на диктофон, — и отвернулся от Ацуши, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь к мелодичному женскому голосу, объявляющему станции. Накаджима торопливо разблокировал телефон, нашёл в поиске диктофон и оторопело уставился на дату, значившуюся напротив записей в открывшемся приложении. Нет-нет, с ними всё было впорядке — шли друг за другом по дням, но вот год… Кажется, он знает, что сейчас происходит и к чему были те фотографии в фотопотоке. — Чуя, — тот повернулся и выжидающе уставился на Ацуши, приподняв одну бровь. — Какой сейчас год? — Две тысячи двадцать второй, — на выдохе произнёс Накахара. — Только не говори… Ацуши не стал дослушивать собеседника, вставил в уши наушники-капельки и обратился в слух. Запись хрустела и шелестела, но за помехами угадывались знакомые переборы струн, чётко выверенные аккорды и драматичные паузы между куплетами, которые в его памяти заполнял шелест моря. Вторая партия, скорее всего принадлежащая Чуе, дополняла ту, что играл Осаму: не перебивая, а поддерживая. «И напрасно я кричу, что есть мочи твоё имя, — Осаму пел с такой тоской и тревогой в голосе, что внутренности сжимались. — По свету я ещё хожу живой, так услышь же ты меня!» Вдруг Ацуши потрясли за плечо, вырывая из уха наушник — запись остановилась. — Почему ты плачешь?.. — бегая глазами по лицу Ацуши уточнил Чуя. Он уже не выглядел таким встревоженным и растерянным, как несколько минут назад, скорее потерялся в водовороте происходящих событий. — Осаму, — Накаджима и сам почувствовал, как в уголках глаз собралась влага, но не стал вытирать глаза грязными руками — ещё инфекцию какую занесёт. — В моём времени его больше нет. Накахара нахмурился и хотел было что-то сказать, но поезд затормозил, и мягкий женский голос объявил, что они прибыли на место назначения. Чуя тут же вскочил и потянул за собой опустошённого мыслями о смерти знакомого незнакомца Накаджиму. Петляя в толпе, они за рекордные пять минут выбрались из зоны общественного транспорта и понеслись, ведомые Накахарой, в сторону скребущих небо построек. В этом районе города Ацуши бывал нечасто — тот был слишком отдалён от его привычной жизни, — поэтому цеплялся глазами за всё, что поможет ему запомнить этот день, чтобы даже в другой — нет, своей — жизни помнить-помнить-помнить. Что-то подсказывало Накаджиме, что Чуя не в первый раз будит своего друга, чтобы узнать, что тот проснулся другим человеком. Что не впервые он сам пьёт дрянной кофе, едва ли не вгоняющий его в сахарную кому, и осматривает испещрённые шрамами запястья, гадая, по какой причине человек может хотеть стереть себя с лица земли. Время неслось, как сумасшедшее: если бы они вышли станцией позже, то точно бы не успели застать в небольшом полупустом офисе, обитом звукоизоляционными панелями, темноволосого мужчину в жилете и брюках. — О, вот и вы, — улыбнулся он и добродушно развёл руками. Ацуши тот сразу не понравился: было во взгляде малиново-карих глаз что-то знакомое с детства — садисткое, тёмное, холодящее внутренности. — Мори-сан, — Чуя, оперев чехол с гитарой о стену, глубоко поклонился. Накаджима повторил его действия, избегая смотреть мужчине в глаза. — Благодарим вас за предоставленную возможность! — Ну что ты, Чуя-кун, — усмехнулся мужчина и кивнул им в сторону оборудования. — Настраивайтесь, я подойду минут через десять. Сыграться за десять минут — задача плохо выполнимая, но мышечную память никто не отменял: руки помнили аккорды и бой, поэтому Ацуши, совершенно спокойный к собственному удивлению, мычал под нос песни, тексты которых нашёл в заметках. Каждую из них он уже слышал — краем уха, прогуливаясь по набережной под тяжёлыми облаками, скрывающими звёздное небо. От стихов сквозило одиночеством, тревожным поиском чего-то, к чему однажды вслепую дотрагивался кончиками пальцев, и надеждой. Ацуши даже думать не мог, что вчитываясь в чьи-то строки, он может видеть слёзы, слышать хриплый голос, задумчиво подбирающий рифму к следующей строфе, чувствовать сладковатый запах кофе «три-в-одном» и дым вишнёвых сигарет. Классическая музыка не будила в нём трепета, вынуждающего во время исполнения менуэтов или сонат делать поверхностные довдохи, чтобы ему хватило сил подавить внезапную дрожь пальцев. — Ацуши? — шёпотом. Накаджима мотнул головой и посмотрел на чуть побледневшего Чую: Мори-сан вернулся в комнату и уселся на стул у стены, сложив руки на груди. Ацуши кивнул Накахаре, улыбаясь краешками губ, и они, посмотрев друг на друга, начали играть. Музыкальные прослушивания в каждом лейбле проходили по-разному — где-то музыкантам давали сыграть только одну песню и оценивали весь репертуар по ней, где-то, наоборот, отслушивали всё скопом, чтобы понять, какой потенциал заложен в группе или солисте. Мори, судя по поведению, относился к тем руководителям, что предпочитали выжимать весь сок из артиста, чтобы понять, будет ли стакан полон полностью или только наполовину. Стоит ли игра свечь или даже вкладываться не стоит, чтобы не прогореть? После выпуска из музыкального училища Ацуши обивал пороги лейблов, предлагая им классические произведения в современной обработке, но они искали молодые таланты, которые захватят внимание толпы собственной музыкой. Могут ли Моцарт и Сальери, пусть и в современной аранжировке, стать популярными у молодёжи, чьей концентрации хватает меньше чем на десять секунд? Ответ очевиден — как и отказы, которые Накаджима получал один за другим. Почему если он смирился, Осаму не смог сделать того же? Верил ли он в себя? Понимал ли, что его стихи, его партитуры и даже тот бережный почерк, что выводил табулатуры — всё говорило о возможностях, которые ждут его в завтрашнем дне? — Пусть ждёт меня чарующее завтра, давно нет во мне веры нерушимой, — тревога и отчаяние в голосе Накаджимы нарастали вместе с мелодией, идущей на крещендо. — И буду я встречать судьбы удары и невзгоды лишь в одиночку… Осаму был не один. Может быть, он того не замечал, не ощущал, не понимал — чёрт разберётся в душе творческого человека, тот ещё омут. Но ведь у него был Чуя, волнующийся за успех их творчества и готовый быть не солистом, а лишь гитаристом, чтобы дать другу выговориться. Даже прохожие, что бросали монетки в обклеенный стикерами гитарный чехол — Ацуши в том числе — поддерживали творчество Осаму так, как могли — как умели. — И уже на грани сна, тихим шёпотом ночных ветров, — голос Ацуши становился всё громче, всё твёрже, сама мелодия стремилась к тонике. — Имя знакомое сердцу бездомному понять поможет, кто же я такой…

***

В толпе безликих людей, которыми полнилась набережная Йокогамы в летние месяцы, редко можно было встретить человека, чьи глаза заблестят от услышанной мелодии. Голоса прохожих, стенания музыкантов, вовсе непохожие на музыку в том виде, в котором её привык слышать Осаму, заглушали чистые звуки морского прибоя — лишь запах соли ничто не могло перебить. Музыкант, часы проводящий на одном и том же месте уже три года, не мог понять, чего он ждал. Два года он бесперебойно — и в зной, и в холод, — брынчал на гитаре и напевал песни собственного сочинения, чтобы хоть кто-то заметил его и предложил работу. И ведь предложили — какой-то мужчина дал ему визитку и велел прийти на прослушивание тринадцатого июня двадцать второго года, без опозданий. Нахмурившись и опустив голову, чтобы всмотреться в глаза незнакомца — мрачные и пугающе жадные, как и у всех толстосумов, которых Осаму встречал, — он принял картонную карточку и, натянув на лицо самую дружелюбную улыбку, на которую был способен, пообещал не подвести господина Мори. Подготовка к прослушиванию, начатая за два месяца до назначенной даты, вытянула из него все соки: каждый день на коже появлялись новые порезы — вовсе не смертельные, но приводящие в чувство, помогающие сосредоточиться. Это ведь то, чего он так сильно хотел, ведь так? Наверное, он не помнит, что с ним произошло тринадцатого июня двадцать второго года, именно из-за волнения. Иного объяснения тому, что он проснулся лишь четырнадцатого числа — от радостных восклицаний Накахары Чуи о том, что они стали частью крупного лейбла и что теперь-то они заживут, — просто не было. Жизнь завертелась так, что Осаму и вовсе позабыл, что когда-то мог целыми днями лежать в комнатушке общежития на прохудившемся футоне, сочиняя стихи и почти что сразу же кладя их на приходящую в голову мелодию. Теперь приходилось делать это в спешке — между перелётами, концертами и встречами с важными шишками, которые могли бы продюсировать их проекты. Осаму хотел другого, но, только получив то, к чему так отчаянно тянулись его руки, смог это понять. Два года спустя музыкант так же часто выступал, но теперь куда меньше ходил по разного рода мероприятиям — потраченные на создание имиджа успешного и заинтересованного в предмете деятельности человека сделали своё дело. И, помня о своей самой первой песне, написанной жаркой летней ночью на набережной (он тогда был вдребезги пьян и укурен, а ещё — влюблён)… Кажется, Осаму понимал, чего ему всё это время не хватало. И это точно были не сеансы психотерапии, которые он исправно посещал по указке Накахары Чуи, причитающего что-то о том, что человек, которого Осаму ждёт, точно не с первого раза разберётся во всех хитросплетениях жизненных перипетий музыканта. И действительно, созданный им образ любили и желали все — от фанаток и фанатов до представителей прессы, которых он ненавидел едва ли не больше бродячих собак. А вот его самого — со всей жизненной историей, упрямым характером, неповторимой личностью и израненной всем этим душой — оставили на задворках собственного сознания за ненадобностью. Последний год жизни он много гулял, перестав общаться со всеми, кроме Чуи, психотерапевта и своего вечно недовольного агента — Акутагавы Рюноскэ, — и больше всего времени проводил на набережной. Это место стало родным для Осаму (как и его комнатушка в общежитии) и особенно притягательным по ночам, когда толпы офисных клерков и туристов бродили ближе к центру города, вовсе не на его окраине. А ещё он отчего-то любил гулять по набережной осенью. Чудесное время года, когда всё дряхлое погибает, давая возможность чему-то новому и невинному появиться в жизни. К слову, вы когда-нибудь бывали на набережной поздней осенью? Там почти что тихо: лишь море, бьющееся о каменную кладку, шумит, и редкие чайки посмеиваются над незадачливыми туристами, решившими посетить Йокогаму в такое время года. Ветер сбивает с голов шапки, уносит пёстрые шарфы и разносит по округе резкий запах соли. Темнеет раньше пяти часов пополудни — гуляя, любуешься на тлеющие угольками фонари, отражающиеся в неспокойной воде, и безмолвные звёзды. — Есть в таком положении вещей свой шарм, ведь так, Осаму? — Осаму вздрагивает и, повернув голову, встречается со взглядом лилово-янтарных глаз. Он вдруг вспомнил о человеке, которого он три года назад молил назвать своё имя. — Давно не виделись? Знакомый незнакомец, одетый слишком легко для ноября месяца — в молочный вязаный джемпер и чёрные классические брюки, — улыбался так тепло — вокруг прищуренных глаз собрались гусиные лапки, — что в груди щемило. Румяный и счастливый, он, видя оцепенение Осаму, вдруг начал напевать знакомую лишь ему с Чуей песню — она так и не вошла ни в один изданный альбом, будучи слишком дорогой сердцу музыканта. Не хотелось пачкать память о человеке, которого он столько раз видел в толпе, который поддерживал его творчество, подбрасывая монетки в гитарный чехол, который долгое время занимал все мысли Осаму и был тем, кого он однажды хотел найти в толпе по глазам, этими бесконечными стенаниями фанатов и фанаток, вместе с журналюгами копающимися в его нижнем белье. Накаджима резко стих и, удостоверившись, что музыкант от него никуда не убежит, осторожно потрепал того по голове рукой, обтянутой кожаной беспалой перчаткой. Осаму застыл, не смея пошевелиться и прогнать наваждение. Лишь частое моргание и лёгкая дрожь выдавали в нём человека, что не может поверить в собственную удачу — для невнимательного прохожего эта сцена показалась бы чем-то обыденным, пусть и несколько странным. — Прогуляемся? — незнакомец чуть наклонил голову к плечу так, что неровная, выбивающаяся из причёски прядь легла на него. — Луна сегодня такая красивая… Осаму, завороженный внезапной встречей, кивнул и вдруг спросил: — Как твоё имя? — Накаджима Ацуши, — почему-то фыркнул тот, будто бы забавляясь ситуацией, и встал со скамьи, протягивая Осаму руку. — Пойдём? Думаю, нам нужно очень многое обсудить, прежде чем я расскажу тебе, что же всё-таки произошло тринадцатого июня две тысячи двадцать второго года, да? Музыкант ошарашено уставился на Ацуши и с минуту думал, стоит ли ему соглашаться на прогулку. Прогнав навязчивые мысли, он, вместо ответа, вложил свою забинтованную ладонь в обтянутую перчаткой ладонь Накаджимы и встал, утягиваемый куда-то вперёд — подальше от скамейки, возле которой изменилась его жизнь. Осаму надеялся, что этот день он не забудет, как злосчастное тринадцатое июня — день, в который он готовился умереть.

Вновь и вновь спешу вперёд

И шепчу родное имя!

Когда-то точно так же ты моё

В час разлуки произнёс…