Моему хрустальному Л.

      Началось все пару лет назад. Он окончил духовную семинарию, стал священником и волею судьбы попал в наш крошечный городок. То, что он не местный, было понятно сразу. Во-первых, в маленьких городах все друг друга знают, а тут новое лицо, во-вторых, акцент выдавал его с головой. Не разговаривают так в нашем регионе. Впервые я встретилась с ним в ещё школе, он успокаивал первоклассника, который ревел под крики и улюлюканье мальчишек. Высокий, светло-русый, с длинным, тонким носом. Ничего особенного. Но был при нем один элемент одежды, который украшает любого мужчину: идеально сидящая черная рубашка. По какой-то необъяснимой причине сутану у нас носят только сельские священники, а горожане предпочитают строгие костюмы. На нем же была вышеупомянутая черная рубашка, в воротник которой была вставлена белоснежная колоратка, черный пиджак, затегнутый на верхнюю пуговицу, брюки и сверкающие туфли. Строго, скромно, но со вкусом. Школа у нас билингвальная, потому с малышом он разговаривал сразу на двух языках, что совершенно не характерно для нашего католического духовенства. Русский давался ему с огромным трудом. Больше меня ничего не заинтересовало и на полгода я забыла о новом священнике.       А потом я решила сходить на мессу. Я православная и в католическом храме бывала очень редко, но мне стало интересно, как проходят богослужения у других конфессий. В начале не было ничего примечательного. Холодный кафельный пол под ногами и мелодичные молитвы под звуки старинного органа, изготовленного, кажется, в Санкт-Петербурге лет 200 назад. А потом вошёл он. В общине он известен как викарий Л, замещающий настоятеля храма. В прошлом ветврач. Нужно отметить внешность, на которую в этот раз я обратила куда больше внимания. Лучи солнца проникали в храм через многочисленные окна и падали на волосы Л, которые казались золотыми. Тонкие губы, которые в этой земной жизни целовали только Евангелие. Нос острый, тонкий и длинный, но с его строгими чертами лица смотрелся очень гармонично. Из-под рукавов зелёной далматики виднелись дорогие часы и, конечно, руки. Нежные, не утружденные физической работой. Но дадим наконец глазам отдых и переключился на слух. С первых секунд меня зачаровал голос: бархатный в обычном разговоре, хрустальный во время пения. Предположительно тенор. В нашем храме есть хрустальная купель, если бы молитва была предметом, его «Ангельское приветствие» выглядело бы именно как эта чаша. В хрустале свет преломляется и раскладывается на радугу. В его голосе текст разложился на слоги, а мелодия на ноты. При этом в голосе не было никаких чувств, никаких эмоций. Неизменная интонация от начала мессы и до проповеди. Проповедь — это отдельное событие, которое оказалось решающим для моих чувств. Вещая о важности молитвы, он рассказал мою любимую притчу на русском языке. Это далось ему с огромным трудом, но его внимательное отношение к окружающим, старание и неравнодушие окончательно покорили меня. С тех пор я каждую неделю хожу на мессы, чтобы увидеть, а главное услышать, его.       Отдельное внимание хочу уделить исповеди. Я всегда сажусь напротив старинной, дубовой исповедальни, чтобы видеть каждую чёрточку моего Л. Не понимаю точно, что меняется в нем, но с уверенностью могу сказать, что в этот момент он становится самым красивым мужчиной на земле. Настолько красивым, что мне жутко смотреть на него, я отворачиваюсь, но снова и снова украдкой поглядываю на молодого священника. Девочки, которые в детстве были влюблены в Арамиса из «Трёх мушкетёров», вы представляли себе именно этот образ. Он даже руки складывает как Игорь Старыгин в одноименном фильме.       Часто мы идеализируем человека, а потом эти фантазии разбиваются о суровую реальность. С моим Л вышло так же, но наоборот. Католический священник, с запада страны (скорее из западной части региона) — главные факты, на которых основывалось мое представление об этом мужчине. И оно полностью не оправдало себя. Узнавая Л ближе, я все больше удивляюсь тому, насколько его мысли, взгляды, принципы и даже политические убеждения отличаются от его статуса. Его смелые выступления на радио иногда меня пугают, начальство не любит тех, кто идёт против системы. А он говорит об этом открыто, хоть и очень дипломатично. В некоторых аспектах он все же оправдывает свой сан. Как истинный католик он поддерживает «традиционные семейные ценности» и, конечно, боится женщин. Не ненавидит, не презирает, а именно боится. Поняла я это случайно. Во время одной из проповедей он читал выдержку комментария к Книге Бытия. Речь шла о грехопадении, автор уверял, что Еве стало стыдно за свой грех, который она смутно осознавала, потому великая праматерь искусила и Адама сорвать запретный плод. Сам, конечно, многоуважаемый Л ничего не сказал, но симпатия ко мнению, что женщина — коварное, хитрое существо, тянущее мужчину в тартар, много говорит о его взглядах. Я же с самого детства считала Еву наивной, но очень доброй. Желая получить безграничные знания и уподобиться Богу, она не проявила гордыни или алчности, а поделилась «сокровищем» во своим мужем. Солидарность, помощь, сочувствие и неравнодушие — это все вполне соответствует женской природе. Говорить о коварстве женщины может только не постигший женской сути (не будем рассматриват каждого под микроскопом, мы все можем быть жестокими, когда это нужно или хочется, но никак не больше мужчин). Чего ж можно требовать от молодого священника, который учился у престарелых монахов и за свои 32 года не имел тесного контакта с женщинами. Под «тесным контактом» я имею ввиду любую близость, которая может быть между двумя людьми. Если бы у дорогого Л была возможность говорить с женщиной об оптической физике или картинах Ротко, если бы он мог выезжать с ней верхом на паре гнедых или танцевать вечерами на кухне, ходить в рестораны или вместе готовить дома ужин, смеяться над анекдотами из газет или плакать после тяжёлого рабочего дня, наслаждаться ей физически или молиться рядышком всю ночь. Если бы он это мог, если бы он этого хотел, он бы понял, в чем различие духовного и телесного, понял, что грех бывает там, где церковь его не видет, а то, что она порицает, может быть благим. Но это все ему недоступно.