Зефир

      Белые и голубые полотна занавесей то и дело вздымаются парусами, но умело скрывают спящего внутри беседки зефира. Дитя совместных грёз бури и авроры, зефир исповедует ветер; даже во сне он дрожит маревом на грани утраты физической формы. Его сила — в воздушных потоках, его альтитуда — выше птичьего полёта, его вотчина — это бескрайнее небо, усеянное влажными, сонными облаками, которые то и дело пронзают блестящие искусственные птицы, созданные руками людей.       Они не потревожат зефира. Его дом вне их понимания, в иных, не доступных людскому взору пространствах. Серебристые птицы летят прямо насквозь, но ни одна не способна прервать его беспокойный сон.              Тяжёлый гул самолёта давит на уши. Рука привычно тянется к гарнитуре — здесь спасут только шумоподавление и музыка. Пальцы беспомощно скользят по шероховатому подлокотнику, желудку тяжело и противно, накатывает жуткая слабость, и на границе между явью и блаженством обморочной темноты она вдруг видит за иллюминатором воздушную беседку с вздымающимися над ней занавесями, изящные прозрачные перила и сидящего на них... духа? Он тает, дрожит и рассеивается, но тёмные волосы, глубокие карие глаза и неземное лицо, серо-голубую рубашку с узором и изящную руку на плече она видит так чётко, как никогда в жизни. Её случайное благословение тает в темноте обморока, но образ остаётся в памяти.              И когда она наконец очнётся от своего тяжёлого сна и коснётся ногами твёрдой земли, когда вместо шумного аэропорта её окружат знакомые до последней трещинки стены маленькой студии, она кинется к краскам и, как одержимая, будет рисовать свою волшебную историю о восьми ветрах.              Жаль только, что она никогда не узнает того, что каждый раз в предрассветный, серо-голубой час зефир, сидя на перилах воздушной беседки, наблюдает за её работой, окружённый тенями взволнованных птиц.