На заборе прочитаешь

Место за гаражами — классически избитая полянка, протертая сотней задниц. Туда таскают брёвна, чтобы не стоять, обтираясь о грязные ржавые двери. Там можно найти наполовину недокуренные сигареты — чьё-то расточительство, как радость малолеткам. Там тихо, воняет дешёвым пивом и ссаниной, туда ведёт только одна нормальная дорожка, которую по зиме заметает так, что проще смириться и сдохнуть в ближайшем сугробе, чем доковылять. Каждый раз — рулетка на долбоёба. Ты можешь найти бутылку сорокаградусной, отвратительную компанию или забредшего бомжа. Даня, с глухим матом перешагивая через сугробы, находит Руслана. В рулетку он сегодня явно проиграл. Чужая потёртая парка единственным насмешливым патроном пробивает черепушку. Сука. Лучше бы он наткнулся на семиклассников, этим хотя бы можно загнать новую историю из нихуя, а потом смеяться с того, как они, хватая каждое слово, верят. Руслану загнать нихуя не выйдет. Этот — недовольная постная рожа, только поморщится и харкнёт под ноги. Ни прикола, ни кайфа. — Прогуливаешь, — резюмирует Даня, подбираясь со спины. Ладонь шлёпается Руслану на плечо — тот не вздрагивает, зато давится дымом, и Даню это веселит. — Курить сначала научись, потом бегай за гаражи. — Пошёл нахуй, — говорит ему Руслан, не поднимая головы. Гордый типа. Только пепел под ноги и стряхивает. Так и здороваются — на отъебись. Очень дружелюбно. Хэштег лучшие друзья. Даня обходит его, чтобы пристроится напротив, на почти не отсыревшем бревне. В кармане пачка синего Винстона, которую он мял в пальцах всю дорогу от окна школьной раздевалки до сюда. И теперь достать, прикурить и затянуться, ощущается настоящим блаженством. Руки моментально мёрзнут, пальцы теряют чувствительность, но Дане главное, что он успевает чиркнуть зажигалкой. И становится поебаться на всё. Такая простая философия – тебя не волнует весь мир, пока сигарета не закончится. Все проблемы, что будут потом, это проблемы будущего Дани и ему с этим всем разбираться. – Какие куришь? – упираясь локтями в колени и подаваясь вперёд, спрашивает Даня. Ему хочется проколупать эту загадочность Руслана, заглянуть под неё и понять, какого рода гниль в этой башке, но пока получается только собирать недовольные взгляды – один, второй, третий, тут уже целая свинка-копилка, разбей и получишь джекпот – чужой агрессивный псих. – Ты молчать прям совсем не умеешь? – Руслан дружелюбия не разделяет, зато — наконец-то — поднимает голову. Глаза — долбанутая чернота, с расстояния вовсе кажется, что Даня смотрит в непроглядную бездну. Губы потрескались от мороза. Руки красные, без перчаток, конечно же. Даже интересно, как долго Руслан пытался чиркнуть зажигалкой, чтобы прикурить и сколько раз сдерживал себя от того, чтобы не кинуть её в стенку гаража. Или не сдерживал. Даня быстро замечает цветные пластиковые осколки на снегу. Значит, с последней сидит. — Ты вежливым быть прям совсем не умеешь? — Даня фыркает беззлобно, его не обижает, но не подстебнуть не выходит. Да и как тут? Сидит, нахохлившийся, на весь мир обиженный, подходи да шпыняй — Даня таких любит, их особенно приятно доводить до белого каления и смотреть, как лают. — Не обязан. Вот и поговорили. Даня цокает. Становится скучно. Поэтому лучше бы здесь были семиклассники, разговорчивая падаль, что выдаст любую сплетню за лишнюю сигарету или бутылку гаража. На крайний случай – никого. Даня для самого себя прекрасная компания, сидел бы и думал о своём, о великом, или не думал бы ни о чём вовсе, но увы – не всем желаниям суждено сбыться. Когда напротив Руслан, становится невыносимо сложно просто быть. До мерзкого зудящего чувства хочется его доколебать. Чтобы обернулся и рявкнул, как в первые дни десятого класса, когда только перевелся в эту школу. Стоял весь такой важный, в белой рубашечке, с завязанным галстуком, и смотрел на всех, как на говно. Даня не думал ни секунду – ему возле таких мёдом намазано, – подошёл и выдал колкую глупость, что-то из серии хреновых анекдотов про ботаников, а Руслан ему – пошёл нахуй. Такие кадры терять нельзя. Жалко только, что посыл нахуй, это у Руслана самая проигрываемая пластинка, и чтобы добраться до новой реплики, приходится стараться. Даня вот и старается, что почти чувствует себя клоуном, а потом вспоминает, каким глухим восторгом пробирает всё тело каждый раз, когда Руслан, рыча, показывает зубы, и становится похуй — клоун, не клоун, хоть волк на арене цирка, главное, что работает и вставляет. Поэтому Даня подаётся вперёд, локтями в колени, и смотрит, как Руслан, почти докуривая одну, лезет в карман за пачкой, чтобы достать другую. Сладкие, с кнопкой. Даня морщится, гоняя кончиком языка по зубам свой Винстон — нормальные сигареты для нормальных пацанов, а не эта хуйня. — Ты пидор, что ли, с кнопкой курить? — спрашивает, делая последнюю затяжку и отправляя окурок щелчком в снег. Руслан не отвечает. Достаёт сигарету и подносит её к бедной и дотлевающей, зажигалку же расхуярил. — Эээ… Алё, Земля, — Даня, хмурясь, щёлкает пальцами, пытаясь привлечь внимание. — Зажигалку у меня попросить не судьба? Хуйней какой-то занимаешься. Руслан, сосредоточенный на сигаретах, смачно закатывает глаза, и Даня чувствует, что он уже близко — к чему-то интересному. Вот-вот и рванёт. Руки у Руслана озябшие и нихрена не слушаются, Даня думает, что не будь его сейчас здесь, тот бы смешно грел их в карманах или дышал горячим воздухом. Так и хочется предъявить, мол, перчатки для лохов, но сам же сидит без них. Френдли фаер выходит. — Ты оглох? — Даня гаркает, вставая, и вот этого уже хватает, чтобы сорвать чужие тормоза. — Да ты отъебешься от меня сегодня или нет? Не отъебется. И не только сегодня. Так и не зажженная сигарета вместе с окурком летит в истоптанный снег. Руслан подскакивает, возникая нос к носу, и хватает за воротник, а Даня только и может, что по-уебански улыбнуться. И чё дальше? А дальше — кулак в лицо. Руслан бьёт сильно, и Даня, пошатываясь, недовольно болезненно стонет, не разбирая, куда прилетело и насколько ноет, вместо этого замахивается сам — костяшками в скулу, но попадает смазано и ниже. Пыхтит, хмурится и бьёт ещё раз. Они похожи на двух сцепившихся псин. Лупят, лишь бы побольнее, и валятся в снег. Слетает шапка, опасно трещит шов куртки, у Дани легко звенит в башке, а у Руслана весь рот в крови. Он лежит, продолжая цепляться за воротник, и смотрит Дане в лицо — этой своей извечно недовольной чернотой. Хочет что-то сказать, но вместо этого только подрывается на локте и свешивается в бок, сплёвывая. — Заебал, — говорит потом, за что получает под рёбра, а Дане прилетает смазанное в бок. Сидя сверху, коленями в холодную землю, Даня пялится на Руслана под собой и думает, что это даже лучше, чем он представлял. Довести того, кто только посылает нахуй, до драки, это он хорошо постарался. Молодец. — Я ж ничего не сделал. Зажигалку тебе предложил. По-дружески. А ты… — Хуюжески, — за что и получает ещё раз по морде, стёсанным кулаком в разбитые губы. Домой к Дане они приходят молча. Потому что к Руслану нельзя — у него мать сегодня выходная, сначала испугается крови, а потом выест мозг за прогул, а у Дани — никого, и будто это даже честно, привести к себе того, кого сам же и довёл. — Чай предлагать не буду, — говорит Даня, скидывая в прихожей обувь и куртку. — Нахуй иди со своим чаем, — у Руслана побитый оскал поверженного хищника, он опирается на стену, пытаясь стянуть туго зашнурованные кроссовки, и чуть не валится, но от помощи — подставленного плеча — рьяно отказывается, ещё раз посылая. — У тебя фиксация какая-то на хуях? — Даня спрашивает с недружелюбной интонацией, из-за чего они почти начинают драться снова, но обходится. Даня тащит за толстовку в ванную, грубо усаживает на бортик и лезет в навесной шкаф за перекисью и ватными дисками. От души заливает несколько, оставляя их у себя, остальное отдавая Руслану. Очень щедро, между прочим. Мог бы вообще оставить обходиться одной водой, и совесть бы совсем не шевелилась, начни у Руслана что-нибудь из ран подгнивать. — Я вслепую должен? — Руслан смотрит исподлобья недовольно. Даня фыркает, не оглядываясь, и двигается чуть в бок. — Ну встань, блять, к зеркалу. Я ноги тебе не ломал, вроде. Так и ютятся. В узкой ванной, локоть к локтю, толкаясь и шипя. Даня оценивает свою потрёпанную морду, а потом смотрит на Руслана — от души он, конечно, ему приложил. Костяшки болят. Даня сжимает и разжимает кулак, смотрит, как отваливается успевшая образоваться корочка, и прикладывает на это место диск в перекиси. Едва не гаркает вслух, но в итоге даже не морщится — настоящий мужик. Руслан, периодически залипая на кровавую картинку лица, пытается обработать треснувшую губу. В какой-то момент плюёт, бросает багровый диск в раковину и разворачивается, чтобы свалить, но Даня ловит его за капюшон толстовки, возвращая обратно. — Куда, бля? — Пусти, — Руслан, изворачиваясь, чуть не заваливается в ванную, но в итоге тяжело упирается в раковину руками. — Ты как мамка, блять. — Мамка твоя тебе бы уши уже оторвала. Так что нормально лей, а не как девка. Руслан недовольно пыхтит. Оттягивает нижнюю губу, разглядывает свои кровавые зубы, проводит по ним языком и только после снова берётся за перекись. Даня, всё возящийся с рукой, наблюдает за этим, привалившись к стене плечом. Завораживающая мерзость. Когда Руслан стоит с ровным лицом, смотрит перед собой и не строит рожи, тогда его можно назвать почти красивым, а когда начинается это — с оттягиванием губы, сморщенным носом, расковыриванием корочки у брови, тогда это уже какое-то неприглядное уродство, но именно оно цепляет Даню сильнее всего. — Чё пялишься? — спрашивает Руслан, ловя на себе этот пристальный взгляд через зеркало. — А чё, нельзя? — А ты пидор, что ли? Один — один. — Чё сказал? — Даня, отрываясь от стены, резко подаётся вперёд — пальцами под рёбра, чтобы больно и до будущего противного синяка, где каждый вдох — вспышка по всему телу. Руслан шипит, поворачивается, прикладывается копчиком к раковине и сшибает какие-то мамкины средства на пол. Они снова сцепляются в бессмысленный ком. Руслан прикладывает Даню лопатками о дверной косяк, Даня вытаскивает его за воротник в коридор, бьёт лбом в лоб и с подножки укладывает на пол, полетев следом. Катаются они по-детски жалко, бьются локтями и затылками, подминают друг друга, ругаясь в попытке оказаться сверху. К моменту, как выдыхаются, Даня лежит на спине — руки в стороны, ебало стёсано о ковёр, костяшки снова кровят. Руслан сидит сверху — колени по бокам, ладони в бёдра, дышит совсем сбито, но смотрит волком, готовый в любой момент продолжить. Это даже похвально. Потому что Даня больше нихуя не хочет, только выпить чего-нибудь и чтобы башка так отчаянно не трещала, но может лишь коленом подпихнуть Руслана под зад, лениво пытаясь скинуть. — У меня… один вопрос к тебе, — пытаясь восстановить дыхание, хрипит Даня. — Чё? Какой? — Ты вот… когда дерёшься… У тебя всегда от этого хер встаёт? Лицо Руслана в этот момент — это нужно было видеть. Даня даже приподнимается на локтях, чтобы лучше вглядеться в эту помесь осознания и смущения. — Не встаёт у меня хер, — пытается оправдаться, нахмурившись. — Даже если и так. Выброс адреналина, слышал? Нихуя такого Даня не слышал. У него самого член на драки не встаёт, и если первый раз, в снегу, он ещё мог это списать на что угодно, от показалось до вздыбленной ширинки, то сейчас, когда там всё очевидно топорщится и куртка ничего не закрывает, Даня уверен — это стояк. — Слышал, что таких извращенцами называют. — На заборе тоже много чё написано, — Руслан шумно фыркает, и, чуть подаваясь вперёд, нагло ведёт бёдрами, задом протираясь Дане по паху. — Например, после этого напишу, что ты пидор ёбаный. Чё, правдой будет? И Дане бы на такое оскорбиться, собрать остатки сил и скинуть Руслана с себя к чёрту, а потом — за дверь, и больше никакой доброты душевной с пусканием в свою квартиру и перекисью. После такого не просто бьют, а ломают окончательно, с хрустом костей и бесконечной реабилитацией. Но Даня охуевше открывает рот и пялится. Дане, сука, становится интересно. — И всё? Раз начал — продолжай. Вместе на одном заборе будем. Даня думает, что Руслан зассыт. Что маменькин хороший мальчик в белой рубашечке сдаст назад. А он не сдаёт, наоборот, снова ведёт бёдрами, снова проезжается задницей — плотно и, блять, хорошо, что Даня даже напрягается, потому что внизу живота простреливающе тянет, а пальцы пытаются вцепиться за короткий ворс ковра. Вот же сучка, думает Даня, впервые за всю жизнь стараясь контролировать рожу, чтобы вместо ахуя там не появилось что-то похабное. Он же даже кончает после дрочки с каменной мордой, а тут — секунда послабления и брови сломаются, вылетит рваный выдох, всё пойдёт по хую. А Руслан не прекращает даже после этого. Пялится глаза в глаза — дебильная чернота, всепоглощающая пропасть, там должен быть карий, а выходит видеть только собственный провал, — и двигается медленнее, зато ощутимее. У Дани от этого горит за рёбрами, дыхание встаёт. Ну ебанись. Ну Руслан, блять. — И часто у тебя хер встаёт от того, что на тебе мужик сидит? — говорит Руслан, и Даня жалеет, что у него нет под рукой чего-то тяжёлого — до того хочется ударить, чтобы свалился оглушенным, что аж в кончиках пальцев покалывает. — Я представлял Лару Крофт. — Пиздишь. Пиздит, конечно, а хули тут поделаешь? Не признаваться же, что встал целенаправленно на Руслана, потому что будь на его месте кто-то другой… Да не было бы, блять, никого другого на его месте. Даня давно бы всех скинул мордой в пол, а потом башкой в унитаз, чтобы хуетой не маялись. А с этим не получается, с этим — податься бёдрами наверх, чтобы прижаться ещё ближе. Чтобы пришибло так, что в глотке встаёт хриплый стон, а башка идёт лёгким кругом. Не выходит даже подумать, что это же реально — пидорство. Что если узнает кто-то, там такой пиздец начнётся. Они теперь этой хуйней повязаны будут. Сильнее, чем любой клятвой на крови, слюне и сперме. Даня запрокидывает голову к потолку, надеясь, что так будет полегче, но это не помогает. Наоборот, глядя в серость трещин, он ещё ярче чувствует, как Руслан трётся о него. Щеки краснеют, дыхание сбивается, хочется сказать какую-нибудь гадость, но получается только закусить щеку изнутри, чтобы не сказать какую-нибудь пошлость. Дане кажется, он упал сейчас ниже всех своих моральных принципов. Дане сейчас так охуенно, как не было во время дрочки. И это несмотря на то, что вставший член неприятно упирается в джинсу, а на ткани белья ощутимо расползается мокрое пятно, как у какой-нибудь девки. Мысль, что у Руслана также, добивает окончательно, совсем вырубая мозг. Даня возвращает голову обратно и протягивает руку, чтобы требовательно вжикнуть ширинкой, пальцами нащупывая это самое мокрое пятно. Руслан ловит момент — так толкается вперёд, чтобы прямо в подставленную ладонь, и Даня чувствует, как становится горячо и липко. — Ты что, кончил? — тупо спрашивает, не решаясь поднять взгляд со своей руки. — А ты нет? Даня открывает рот, чтобы сказать — буду я ещё кончать от такого, но Руслан снова ведёт бёдрами, и Даня стонет — коротко, глухо, но, сука, стонет, когда не должен был. Чтобы кончить, ему хватает ещё двух движений, после которых неважно уже ничего. Выставляет Руслана за дверь он уже сменив трусы. Как тот пойдёт домой, обкончавшись, Даню не волнует. — Ищи на заборах своё имя, — шутит Руслан, застёгивая куртку. — Пиздуй, блять, — Даня подталкивает его в плечо, лишь бы быстрее выставить из квартиры. — Номер свой на заборах писать будешь. И хлопает дверью, сразу же упираясь в неё лбом. Вся морда горит, в голове бесконечное ощущение давления тела и трения, от которого сознание отключается. Даня не должен был, Даня вообще не из этих, ему просто было интересно, а дальше — дурость. Но такая приятная. Он бьёт кулаком в обивку двери и звучно ругается. Руслан по ту сторону ржёт — Даня материт его в голос, — и только после слышно, как он сбегает по ступенькам вниз.