люблю — и точка.

      ранее обширный диван казался размером с речное русло, с гранд-каньон даже. теперь же он ощущался иначе, совершенно по-иному. предмет мебели будто после неудачной стирки сжался вдвое, увял, словно цветок под кислотным дождем, стал микроскопического размера для не находящего себе места на нем кирилла.       так по дурацки.       он чувствовал что стероиды подействовали и его тело увеличилось. они были как нло врезающееся в обычного фермера в тихасе или как гранд-каньон. в этот момент коле было плевать даже на африканских детей которые наверное умирали от жажды и голода, и тем более было плевать на своего парня, сидящего на узком диване рядом. — Крэйг прошу ответь! Прошу, аргх! Почему ты не моргаешь так долго?! Это твой кибернетизированный клон?! М-мне кажется у меня паническая атака! — тот дергает себя за волосы, пытаясь вырвать пару-другую пучков, а потом такой же железной хваткой вцепляется в своего парня.       тарас трясет его тело так, словно оно какая-то тряпка, словно оно ничего не весит. хотя так оно и есть, ведь вес — всего лишь издержка гравитации, которой конор подвержен, словно камета, притягивающая к себе пыль и зарывающая себя еще глубже в собственную оболочку из космического мусора. это — и есть он, кузьма. и ничего другого.       николай палец тянет к небу, а там — миллиарды созвездий улыбающихся, сверкающих. там — мирриады звезд, рассыпанных словно пемфигус. — тошечка, — он всегда к нему «тошечкой» ластится, — знаешь как то созвездие называется? — Крэйг приди в себя, умоляю! — Твика трясет как домохозяйку, для своих нужд оседлавшую зубную щетку, но не в хорошем смысле. Он заглядывает в чужие глаза, не в силах разглядеть рассудок (возможно из-за вечно меняющегося из-за тряски ракурса). — Н-нет! Не знаю! Аргх! Что с тобой?!       куприяна как кипятком обжигает — быстро, жаляще, но не все тело, — лишь ожог оставляет на коже, назит. дня два будет назить, неделю — максимум, но чувствуется как — месяц, годы. — мы расстаемся.       диван теплоту забирает, жидится. а сердце наоборот горит, горит, тлеет, но не затухает.             лучше бы отсохло уже, ей богу.

***

      зимой, бывает, сидишь и дома скучаешь, все тоскуешь по сосулькам весенним, весной слякоть только глаза мазолит, а то и колени от падений.       глупости.       сигареты дым в ткань впитывается, как адеколон. только не адеколон это — яд для саши, и для окружающих его. один человек уже закашлялся и выдрхнуть дым не смог, самого сергея — не смог, и поплатился.       глупости. думать об этом — только нейроны беспокоить.       сигарета русской марки союз-аполлон пальцы греет (или чо они там делают автор не ебет и не любит их романтизировать), жжет почти, как и его прошлое жжет: медленно, неохотно, но неизбежно.       когда же и его сожжет?       они снова встречаются в курилке. одинокие и любящие: не друг друга.       дым сжимает и легкие — чужие, и зудит нос — его собственный. так они обмениваются рукопожатиями. — какое твое любимое созвездие, святополк?       спрашивает, на изгибы пальцев свои смотря, пепел стряхивает, а у семена мир перед глазами плывет. — NGC 2419. — почему NGC 2419?       «потому что о тебе напоминает» — в горле застревает комком, вяжет. кадык дергается, когда он слюну глотает, а та на вкус — помои в перемешку с рвотой.       черт.       но серафима не тошнит, потому что это бы было слишком смешно.       гитара отзывается скрипом на тонкие длинные пальцы, кричит, даже, можно сказать, хрипит: старая, потасканная, любимая. — моя любимая группа дайте танк (!), потому что димочка мозжухин секс символ и мы живем в россии.       корнилий лишь уголок губ поднимает в ответ савелию, не движится почти. замерший, спокойный — мертвенный.       кузьма — как море после бури, нет, как море, которое никогда бури не знало, а самуил в своей любви — сосулька под солнцем таящая или флюгель в шторме — подностью другому человеку подвластный.       он готов таить и тлеть ради него, хоть колени разбивать. его любовь — набрать полную грудь воздуха в багажном отсеке самолета, в котором он тебя забыл, как ненужный хлам, предпочитая провести время с другими, важнее, лучше, не такими цинниками. сельвестр привык считать все вокруг дерьмовым.       включая себя.       из-за него — он чувствует себя упавшей в диван монеткой, подвергшейся девальвации. искуственной розой — мягкой, легко гнущейся и без шипов. рядом с ним он чувствует себя свечой, горящей ослепительным пламенем, но таящей и убивающей саму себя чужим взглядом, вытянутым носом, кудрями жгучих волос, веснушками — россыпью звезд на щеках, своим диабетом. он любил сергея матрешкина, но любовь эта была больна, безответна.       она — мазоли оставляла на его пальцах, она — рвала его струны, калечила надрывающийся голос, пока он пел. он не мог без него, а софрон мог. — что ж ты не заткнешься со своими монологами…       константин лицо кривит, слушать уставший, а потом губами мажет по чужим, словно умелый художник мазок кисти оставляет, а после отступает, приглядывается, присматривается, и снова святополка целует (но не того который серафим). — знаю, что любим… — знаю, что не друг друга…       потом они за школу идут к гаражам, мимо слякоти, луж, грязи, серых пятиэтажок, берез, снега, снеговика, волги, местного алкаша, хлестающего водку «легенда кремля», в майке и семейниках кричащего с балкона такого, ну, не застекленного, частных домиков с самоварами, банями, печками, сушками, балалайками, борщем, цепными собаками по имени «жучка», «дружок», «бобик», унылых депрессивных людей в ушанках и валенках, православной церкви, красной площади, кремля, гомофобии.       на гаражах, освещенных отблесками солнечных лучей, преодолевших миллиарды километров и проникнувших на черную крышу сквозь озоновый слой земли, кронид с кормилевым трахаются. кронид одет в строгий пиджак костюм галстук, что, будем серьезны, реальна хот. ну, константинова описывать не будем. — привет. — привет. — привет. — привет.       они поздоровались. — ребят, хотите чипсов «русская картошка» или кириешек или «добрый кола» или пиво «балтика 9» или семечки «бабкины семечки»? кстати как вам мои кеды «скороход», куртка с рынка, носки вязаные бабушкой? Хотя нет, кириешек не предлагаю, во-первых это канибализм, во-вторых их открывать опасно — животная, или, ну, растительная (?) часть этого укропа взбесится от запаха сала свинины и отгрызет нам всем пальцы. — Пошел нахуй! Сам на вид — ходячий кусок сала, но тебя я что-то сожрать не пытаюсь. — Я бы не стал так утверждать, Кондрат~ (что, вообще то, уже является коверканим имени…)       его слова застывают в разряженном атмосферой долгожданной встречи воздухе.             но так ли они долгожданны?       когда сердце сжимается тоской — это ожидание, которое еще можно вытерпить, высидеть, словно долгий укол врача ржавым, давно проржавевшим огромным блестящим шприцом для набор алой крови, но когда болит, когда ноет, жгутом сжатое, забинтовонное в попытке врача спасти, что осталось (а остались — лишь кровавые ошметки, соскребенные с асфальта ржавой куханной лопаткой). он — осельтамивир. он — пролонгация. он — капитон. поэтому он еще и безотвратная, окончательная и беспросветная офтальмолима.       да и тратить время впустую — так ужасно, не так ли?       клим чувствовал к кириллу тоже самое, что небо чувствовало к звёздам, что земля чувствовала к пробивающимся сквозь нее травам. для конона константин — как климент для силы или как сам севастьян для туч на небе, для каждой зеленой почечки, в это утро заставшей рассвет сегодня и всегда, для созона или спиридона самого.       в тот момент капрону было так плевать на африканских детей, умирающих от спида, рвоты и всего забавного. за зоной восприятия — значит не-ва-жн-о. — потери веса среди пилотов формулы 1 выглядят впечатляющими. основная причина таких изменений в организмах гонщиков — очень высокая температура в кокпите, которая в определенные моменты может достигать 50°. гонщики должны носить огнеупорный комбинезон на случай, если машина загорится. физические перегрузки во время заездов также влияет на потерю веса.       степан смотрит на него, а в глазах — осколки тысяч зеркал, не вылержавших отражения. он льнет к чужой груди, которая предстает ему горным хребтом — с воздухом разряженным, чистым, спасательным кругом — с каким море по колено. в этом весь он — кузьма, а для него и кронидушка. лампа висела высоко в больнице и повергала. а у всех, включая автора, случилась............. амнезия…