Поезда

Вильгельм лениво кладёт руку на кем-то забытый стакан, в котором беспрестанно стучала ложка. Весёлое бряцание металла о стекло прекращается, и купе наполняется лишь постукиванием колес о рельсы. Твангсте выдыхает и берёт стакан в руку. Буравит её долгим, задумчивым взглядом, рассматривая замысловатый узор подстаканника. Ещё теплый. Он хмыкает и прикрывает глаза, откидываясь на стенку вагона. Тонкие губы невольно расплываются в теплой улыбке, пока большой палец мягко очерчивает грани стакана.

***

Вильгельм замолкает, прекращая чтение, и отрывается от книги, исподлобья смотря на стакан. Тот, хоть и медленно, но уверенно подъезжал к краю из-за тряски поезда. Стеклянные стенки неприятно позвякивали о края подстаканника. Взгляд невольно падает на Гришу, что, положив голову на руки, лежал грудью на столике, чуть отвернувшись от него. — Наверное, самые прекрасные пейзажи, это те, которые видно в окнах поездов, — чуть тише произносит он, будучи уверенным, что Волжский дремлет, и, прикрыв глаза, подставляет лицо лучам закатного солнца. Сталинград приподнимает голову, дабы убедиться в чужих словах, но замирает, широко распахнув глаза. Удивление во взгляде тут же сменяется теплом. Он снова утыкается в сложенные руки, внимательно, с толикой восхищения рассматривая каждую, даже едва заметную линию на чуть бледном лице Твангсте. Тени одиноких деревьев, что росли по обочинам, быстро мелькали перед закрытыми глазами Калининграда, из-за чего он на мгновение жмурился, мягко хмурясь. И правда красивый пейзаж... Заслышав, что Сталинград вовсе не спит, как ему показалось, Твангсте возвращается к книге, ища место, где он остановился. — Тебе не надоело слушать... — Как же я тебя люблю, ты не представляешь... Стакан, наконец добравшись до края, с звонким стуком падает на пол. Однако ни один, ни второй на это внимание не обращают. Калининград, мгновенно забыв про строчку, растерянно смотрит на Гришу. Книга, кажется, дрогнула в его руках, слабо шелестнув страницами. До Волжского, видно, не сразу доходит смысл сказанных им слов. Но доходит. Он резко поднимается со стола, и также растерянно смотрит на Вильгельма, которого этим, кажется, ввёл в ещё большее заблуждение. — Я не это хотел сказать, — бормочет он, запуская руку в волосы, и краем глаза замечает, как Твангсте снова меняется в лице. — То есть это, но не сейчас, не сегодня...

***

Калининград нехотя открывает глаза, возвращаясь из воспоминаний — в кармане зазвонил телефон. Всё нежелание разговаривать пропадает сразу, когда на экране высвечивается имя Волжского. Улыбка вновь возвращается, и он смахивает зеленый круг наверх. — Привет, — чуть запыхавшимся голосом кидает Волгоград, кажется, на кого-то намахнувшись, и тут же возвращается к телефону. — Привет, — хмыкнув, кивает Твангсте. — Что-то случилось? — А должно было? — Ты обычно не звонишь по видеозвонку, — пожимает плечами Калининград и оборачивается на грохот, что раздался с коридора. — Может, я просто соскучился, почему бы... За кадром слышится чьё-то брезгливое «бе», и Твангсте мгновенно возвращает своё внимание обратно. — Я тебе сейчас пропишу, честное слово, — с явной угрозой в голосе произносит Волгоград, смотря куда-то в сторону, что всё больше интриговало. — Ест за мой счёт, и всё равно такой неблагодарный нахал. — Кто это там? — наконец подает голос Твангсте, усаживаясь поудобнее, и пытается услышать хоть какой-то намек от тайного спутника Волжского. Вместо ответа Гриша лишь поворачивается на пятке. За его спиной мелькнула чья-то светлая макушка, обладатель которой тоже отвернулся, видимо, не желая быть замеченным. Калининград хмурится, когда не получается понять кто это, однако попыток угадать не оставляет, внимательно смотря на иногда теряющую качество картинку. Волгоград, к его облегчению, замечает безрезультатные попытки Твангсте и негромко присвистывает. — Эй, повернись, иначе я заберу у тебя этот пирожок. — Черта с два я его тебе отдам, ясно? — Это я купил, так что имею полное право забрать. — Я его облизал. — Я его просто заберу, доедать за тобой у меня в планах нет. — Берхард? — неуверенно бормочет Калининград, прерывая чужую перепалку, и, кажется, не верит сам себе. — А ты что там забыл? — Die Gastfreundschaft ist einfach großartig, Wilhelm, — хмуро бормочет Шпрее, надкусывая ещё горячую выпечку и щурится, когда неприятно обжигает язык. — Какое заслуживаешь, — тут же одергивает его Гриша и вновь возвращается к разговору с Твангсте. — Я к тебе приехал, а тебя нет. Зато этого нашёл. Он, между прочим, у твоей соседки щи хлебал за обе щеки. Картинка снова смазывается, а за кадром слышится новая перебранка, где в большинстве своём слышно было только ругающегося Гришу. — Wo bist du? Ich warte seit neun Uhr morgens auf dich, — Берлин, отобрав телефон у владельца, смотрит на своё изображение на экране, словно в зеркале, и поправляет выбившиеся волосы. — Geh besser, kauf mir ein Eis, ich bin immer noch ein Gast. — Du bist völlig unverschämt... — Я по делам в Черняховск ездил, скоро вернусь. Только не поубивайте друг друга и не разнесите мне город, пожалуйста. Ответа Калининград не получает — Шпрее болезненно вскрикивает, и звонок прерывается. На экране лишь высвечивается открытый чат. Он тяжело вздыхает и откладывает телефон на стол. Честно говоря, ему иногда казалось, что эти двое специально оповещают друг друга о своих поездках к нему, после чего буквально наперегонки пытаются приехать быстрее оппонента. Что ж, это всё равно было лучше, чем драки, которые они устраивали при первых встречах ещё в нулевых. Это трудно было описать словом «помирились», скорее просто смирились со своим положением. Да и после разбора полетов, что как-то устроил им Твангсте выбора у них особо не оставалось. Уголок губ невольно приподнимается.

***

— А вот был бы он в Германии, у него уже давно бы собственная машина была, — как бы невзначай, словно напоминая о чём-то очень мелком, произносит Берлин и подходит к краю площадки, в надежде разглядеть поезд. — Был бы он в Германии, то с тобой бы не общался, — со смешком тянет Волгоград, что-то листая в телефоне. — С чего это? — Поверь мне на слово. И вообще, ничего ты не понимаешь. Поезд – это романтика, а машины – бездушные железяки. Берлин недоуменно выгибает бровь. Гриша на это внимания, правда, не обращает, увлеченно проглядывая расписание поездов, что должны были прибыть в скором времени. — И что же в них романтичного? — когда на его немой вопрос не следует никакого ответа, Шпрее недовольно бурчит себе под нос что-то на родном и с наигранным безразличием в голосе, спрашивает уже вслух. Волгоград поднимает голову, окидывая немца каким-то странным, как ему показалось, взглядом. И какое-то шестое чувство подсказывало ему, что показалось ему совсем не зря. Волжский вдруг с довольным видом усмехается, чем окончательно подтверждает догадки столицы. — Знаешь, как под стук колёс целоваться приятно? — Oh mein Gott, was für ein Greuel, Halt die Klappe, Volzhsky, — Берлин, кажется, и вовсе недослушивает фразу до конца, закрывая уши и отходя на безопасное расстояние от своего собеседника, который, кстати, результатом оказался, по всей видимости, очень доволен. — Что он вообще в тебе нашёл? — Der Greuel ist hier nur du, — хмыкает Волгоград, провожая его взглядом. — Может, хоть так помолчишь. — Да лучше молчать, чем слушать такое от тебя... Его перебивает гул приближающегося поезда, однако Гриша замечает, как немец облегченно выдыхает. Он бы тоже выдохнул, если бы Берлин сейчас куда-нибудь исчез, к слову. Поезд подходит ближе. Волгоград молча начинает выискивать взглядом нужный вагон, номер которого Шпрее, кстати, так и не выпросил. А спросить и Вильгельма ему не дали. Вместо этого и вовсе появилась совсем другая проблема — как-то вернуть свой телефон, который Волжский удачно стащил прямо с его рук. Берлин поднимает взгляд. Поезд окончательно остановился, а Волгоград уверенно направился к пятому вагону. Немец недовольно цыкает — будто нельзя было просто назвать эту несчастную цифру. Он недовольно смотрит на проходящих мимо людей, пропуская их вперёд и делает было шаг вперёд, дабы пройти и встретиться с Калининградом, но резко останавливается. Он сводит брови к переносице, напряженно наблюдая за двумя знакомыми фигурами в толпе. Вильгельм, что было ему не очень свойственно, осторожно расталкивает толпу людей перед собой. Проводница что-то недовольно бурчит на него, однако он, кажется, и вовсе не замечает её, тепло смотря куда-то... Хотя кого Шпрее обманывает — прекрасно ведь знает куда. Калининград останавливается перед Волжским. Тот лишь молча склоняет голову набок, мягко улыбаясь Твангсте, и, кажется, немного мнется. — Привет, — наконец тихо подаёт голос Волжский, словно боясь, что их кто-то услышит, и несильно разводит руки в стороны. — Привет, — с нотками какого-то облегчения выдыхает Калининград и, не задерживаясь, чуть ли не падает в такие родные и долгожданные объятия. — Я скучал, — шепчет Волгоград, сильнее прижимая Твангсте к себе, пока тот, прикрыв глаза, также шепотом что-то говорит в ответ. Берхард фыркает, но вслух ничего не говорит. Скучал он, как же — сам же сегодня говорил, что Вильгельм в прошлом месяце у него был. Он суёт руки в карманы и отпинывает ногой небольшой камушек. Асфальт под ногами оказывается намного интереснее, чем картина перед глазами. Однако, взгляд раз за разом цеплялся за счастливого, буквального цветущего Вильгельма.

Что ж... Калининград, возможно, и правда заслужил чего-то такого. Пусть и в лице, кхм, Волжского.