Ритуал, которого не было

Самый тёмный ритуал, без которого ничего бы и не было. Откладывая гитару в сторону, в глубоко запрятанной столичной студии (и от внешнего мира), Дима вспоминает, где он действительно оказался и при каких обстоятельствах. Что вообще стало происходить, как стремительно ушла весна этого года и всё вместе с ней. Только не всё, и не без последствий. Только не в эскапизме в виде музыкальной деятельности. Только не в единственном оправдании – молодости, где-то даже юности и неокрепших впечатлений. Матвеев снова на это повёлся, будто свято верил в то, что у него вообще когда-то будет подобный шанс. Ведь давно не двадцать лет, пусть ещё и не тридцать, пусть жизненный опыт – через переломы и обновленного становления физического тела и личности –действительно стал сильнее. Дима не помнит, как в этот вечер, в этот момент времени оказался дома и отчаянно, всё ещё, не с этого бытового признака, усмехается как нельзя иронично самому себе. Ритуал, которого не было – самый тёмный, самый откатывающий назад и давно запущенный: только ко дну, возник из желания себя в очередной раз оправдать. Темный и притягивающий, чужие темные глаза. Без надежды и ответа. Естественно, это так не работает. Звонок в дверь раздаётся внезапно, отчаяние и ирония стремительно реагируют над звуком, заводя их обладателя внутрь коридора к самой двери, открытие которой происходит на тупом автомате. Будь, что будет, лишь бы в очередной раз себя не оправдать, опустив ещё ниже, хоть уже и некуда. В то же время – это слишком приторно, чтобы быть правдой жизни. Взгляд был направлен Диме в глаза даже, когда дверь не успела полностью открыться. – Проходи, в дверях правды нет, – слабо, эмоционально притупленно легко улыбается Матвеев, запуская аланского медиума внутрь квартиры. Правды нет так же в напускном серьезно-сильном образе Константина. Правды нет в том, что виноват кто-то ещё, кроме самого Димы, который сам прекрасно себе это внушил, самого себя разочаровал образом, который и без этого не оставлял никогда сомнений. – Спасибо, что пустил, снова, – размеренно, не понимая, как что-либо выразить в этот момент, говорит Гецати прежде, чем посмотрит на отвернувшемуся к окну чернокнижнику в светлой для этого времени комнате во всех отношениях. Может, Константин не считает, что должен приносить какие-то извинения, кроме сожаления Диме за самого себя. Матвеев чувствует этот отвратительный посыл, поворачивается к мужчине с лицом без эмоций. Чернокнижник действительно одновременно находится и в очевидном настоящем, и застаёт себя врасплох. Темные притягательные глаза, не из снов и ритуальных образов, из реальности прошлого года, того самого темного времени, когда пришлось рукой дотронуться до самого дна. Иначе, без красочного пафоса – позволить к себе и себе подобное отношение. Страсть, острота и неправильность ритуалов захватывала. Дима всегда кардинально отличался всем, чем только можно, ничего общего в целом у них двоих и не было. Ничего нового, когда почти утопил себя с головой в странного рода связь, но это – не ритуал, которого не было, это – реальное жизненное явление. – Сам виноват, – выплывая из пустых мыслей говорит, обращаясь, Дима. – Не вини себя, оно того не стоит, – более уверенно реагирует Гецати, осмелившись в данной ситуации подойти ближе. Чернокнижнику и мысленно не хочется даже думать, чтобы не плеваться от токсичности той одной большой ситуации, в связи с чем, Константин, вероятно, раскаивается. Нет пути назад, но всё это повторяется снова и снова. Куда исчезли три месяца без этих уже привычных ощущений? Всё практически забыто, вычеркнуто – справедливости ради – лишь на время. Время прошло, но так ничего и не изменилось. Как кажется, на первый взгляд. – Ты сделал свой выбор, – ощущая темноту реального, но образа, негативного лишь по внешнему своему виду, свободно говорит или спрашивает (не понятно) чернокнижник. – Дим, надо поговорить, погоди, пожалуйста, – спокойно продолжает Константин. – Прости, это был вопрос. Имею ввиду: ты выбрал себе жену? – от ожидаемого вопроса Димы Гецати уже не смел загадочно отвести глаза. Без пафоса, напыщенности, красивых речей, и того, что люди вообще-то не меняются. – Нет, – Константин подходит ближе. Не смог или не захотел – без разницы. – Остановись, погоди, – вновь попытавшись отчаянно остановить неминуемое, обрекая на известное то, что будет дальше, Матвеев попытался сказать очевидное. – Я сделал свой выбор, я здесь и один. – Тебе нужна помощь, – всего лишь заключил Дмитрий. Мало ли, что всё повторяется. Константина чернокнижник, на самом деле не узнаёт. Спавшая наконец пелена самонакручивания в виде «хватит, остановись, нельзя очередного повторения», открывает Диме не менее темные собственные глаза. Если и есть общее, то, собственно, вот оно. Общий странный ритуал, каждый у которого трактуется по-своему. Ритуал, которого на самом деле не было, а всего лишь была и продолжается жизнь с этими всеми моментами. Всё-таки, что-то произошло, но люди по-прежнему не меняются. – На что я в этот раз могу сослаться? – вынырнул из длительного сканирования взглядом Дима, не веря ни во что происходящее. Но, конечно, искреннее молодое стремление помочь никто не отменял, он сам специально это для себя не программировал. – На мой образ, который был всё то время у тебя в голове. Мне именно за это жаль, Дим. – Прошу, не надо. Всё, иди сюда, – забыв о том, что переступил через себя в очередной раз, чернокнижник быстро преодолевает расстояние к медиуму, мягко обхватывает того руками, никогда, по сути, не зная, каково это было вообще. Пусть нечто странное и было раньше. И пусть раньше так-то в принципе не было ничего подобного. – Что я могу сделать? Даже для тебя такое слишком, – спокойно размышляет вслух Дима, уже в попытках отстраниться, но Константин не может отпустить внезапное неожиданное темное своеобразное тепло. Или приятный такой же – снова – темный образ молодого человека. Гецати всегда ощущал эту неподдельную искренность. Не меньше, чем глубочайшее впечатлительное разочарование. Не меньше, чем осознание, что, естественно, он поступил правильно. И всего происходящего не заслуживает. Что-то не меняется, что-то продолжает действовать, но что-то уже – иначе, по-новому. По-новому Дима ощущает прикосновения медиума, не позволяя сейчас большего. Новый дребезжащий темный и приятный образ, появившегося не в ритуале, который не сработал потому, что одновременно у обоих по истинному смыслу не получился, или, когда он перешёл в разряд оправдания. Но их, пожалуй, давно хватит также, как и напыщенного сильного образа человека, который расслабляется и, возможно, раскаивается в такой странной хватке. Это все не может быть правдой, если верить в несработанную попытку, которой никогда вообще-то, по-хорошему, и не было. Дима сейчас явно приземлен, и давно бы решился снова тонуть в таких же темных глазах, если бы отстранились друг от друга обоюдно. И, как кажется, даже в этой мелочи снова всё не так. Но уже – иначе. – Это у тебя обычно так и происходит, да? Выражаешь всего себя таким образом? – хватаясь за взгляд отстранившегося всё-таки Гецати, спрашивает чернокнижник. – Ведь ты это понимаешь, тогда и достаточно, – едва уловимо улыбнулся Константин. – Не вини себя больше по этому поводу, ты намного лучше. – Не сегодня, пока не до этого. Тебе нужно придти в себя, – выдыхает Дима, отступая. Я не смогу перестать о тебе заботиться. Уже слишком, где-то чересчур большая образованная взаимосвязь. – Разреши мне остаться и попытаться, – опустившись на пол, обратился медиум к Диме. – Если ты действительно хочешь. Мне не нравится твоё состояние, но ты что-то намерен делать, несмотря на всё это. Хочешь провести тот ритуал? – Его не надо проводить. Он – это ты, и вся моя ответственность перед тобой. Я бы хотел попробовать. И ты – сама жизнь, которую постепенно и уверенно пробуешь на все виды ощущений и идёшь дальше. Тёмное, какое бы оно не было, заставляло не видеть, не верить, не пытаться оттуда выбраться. Самоотдача – не всегда плохо, уметь предлагать помощь и помочь – только за это нужно протягивать руку, вырывая из той пучины, в которую сам незаслуженно погрузил. Если веришь в воздействия ритуалов, можно попробовать уже совместно, снова или ещё раз. Согласишься ли ты?