Пятый всадник

Все здесь было на крови. Дымный мрамор резных колонн, что величественно, как мачтовый лес, вздымались к своду, был пропитан кровью тех резчиков, усилиями которых грубая твердь монолита обрела форму. Весь замок был вырезан в скале многие века назад, когда впервые перебежчики только задумались об объединении. Разрозненные общины, всегда бродившие в страхе среди пустоты, объединились вокруг эклисиарха и позволили ему зажечь свет надежды. Прежде чем обрести форму и раскрыть свою красоту, твердь забрала бессчётное множество жизней в завалах и оползнях. Но люди не роптали - их души были захвачены сладкими речами, обещавшими благодать и милость для всех верных. И люди клали себя на алтарь неведомых благих времён в сытости и достатке, которые маячили далеко на горизонте. Подземный город рос медленно, но неотвратимо, раскрываясь как прекрасный цветок среди хаоса. Из гранита и мрамора рождалось истинное произведение искусства, которому никогда не суждено было воплотиться полностью. Эклисиарх канул в небытие в лабиринте молодого города, не оставив ни малейшего намёка на то, куда мог направиться. Как утверждали многие, сама первородная тьма забрала его тело и погасила яркий светоч его души, так ярко горящий во мраке. Однако, как бы то ни было, истина оставалась одна - Сарго растворился во тьме, не оставив после себя следа. И было так до тех пор, пока эхо прошлого не заполнило древний собор. Тени с шелестом метнулись в пустоте. Два ряда резных колонн пронзали тёмное марево древности, что собралось под сводами нефа. Там, куда никогда не попадал свет с самого момента возведения, скапливалась скверна, что была древнее этого собора, и, возможно, древнее тьмы в самых глубоких штреках. Смрадный чад факелов поднимался вверх, придавая объем бесконечной темноте и создавалось впечатление, что под сводами нефа клубится грозовой фронт, в котором сверкали переплетения багровых и перламутровых нитей мрамора. Аластор не знал, когда точно были выточены эти стены и колонны, но, даже спустя много лет его правления, он не переставал восхищаться величием и монументальностью подземного города. Как бы странно это ни было, не многие сверху знали о том, что под Нижним городом раскинулся ещё один, бесспорно более величественный и грандиозный, чем жалкое творение конклава и жречества. Все ищейки, которых посылали на борьбу с еретиками, никогда не заходили так глубоко в недра подземелья, предпочитая совершать свои кровавые набеги на небольшие лагеря беженцев и отступников, что гнездились у выходов на поверхность. Но те, кому доставало мастерства и смелости, чтобы сойти с проторённых дорог и добраться сюда, никогда уже не смогут вернуться на поверхность и рассказать об увиденном. Как известно, мёртвые не отличаются разговорчивостью. Что ж, Аластор верил, ещё придёт время и эклисиарх покажет истинное лицо последователей тьмы и порока, что скрывается в недрах душ. Жречество, захватившее власть над миром наземным, уже слишком долго пыталось сохранить равновесие на шатающемся фундаменте из порочных и еретических суждений, которые противоречили сами себе. Тем более, если бы только конклав знал, сколько цепных псов уже переметнулись в истинную веру, признали единого и неделимого бога... Ох, все жречество содрогнётся в предсмертной конвульсии совсем скоро. И мысль эта придавала сил для Аластора, укрепляя веру тёмного наместника в своего властелина. — Ты вновь пришёл ко мне, наместник. Какая срочность позволила тебе преступить порог моего успокоения? — Мой господин, — тучный мужчина распростёрся ниц перед эклисиархом на холодном мраморе, не смея смотреть на своего властелина, — позвольте сообщить последние вести. Мне кажется, они будут важны для вас. — Говори, — со скрипом ответил человек и огни его глаз вспыхнули в непроглядной тьме его лица. Голос его тянулся под сводами зала как патока и был наполнен мирового спокойствия. — Ищейка жречества, милорд, вошёл в подвластные вам земли и, как доносят тени, движется в сторону города. Тот мальчишка, милорд, ублюдок дроу. Повисла тишина. Аластор не осмеливался смотреть на своего господина, все его тело покрылось холодной испариной, когда он ощутил тяжёлый взгляд пустых глазниц. Эклисиарх не говорил ни слова и время, казалось, замерло в одном мгновении, между двух ударов сердца. Мало того, что наместник подвёл его и не смог склонить дроу на свою сторону, так ещё и подпустил его так близко. Гнев вспыхнул огнем, когда эклисиарх поднялся со своего трона из разбитых костей и, по мере того, как ноги его ступали по мраморным ступеням вниз, свет факелов разгонял тёмную иллюзию его существа. Тени заметались под сводом, оставляя тело эклисиарха и обнажая его скелет и гнилую плоть. Там, где мгновение назад была лишь колыхающаяся масса тьмы и мрака, обрисовались жёлтые кости и буро-синие ошмётки мышц. Половина лица его оплыла гнилостной маской, смесью гноя и тухлой крови, а множественные паразиты осыпались на помутневший от скверны мрамор. Существо было обнажено и каждое движение отдавалось хлюпающим звуком влажной плоти. Одной рукой он держал свои внутренности, не давая им вывалиться из сожратого гниением брюха. Смрад расползался вокруг него и, поддавшись ему, наместник едва сдерживал себя, чтобы не исторгнуть содержимое своего желудка. Жизнь, которую вдохнул эклисиарх в мёртвую плоть Аластора, металась будто птица в клетке. Нутро похолодело и мужчина сжался в скулящую массу плоти, медленно отползая назад. Тяжёлые шаги сопровождались влажными звуками гнилой плоти мертвеца о камень и становились все ближе. Удушающий запах стал практически нестерпимым и Аластор осмелился поднять глаза, совсем немного. Прямо перед собой он видел ноги своего повелителя. Лопнувшая кожа обнажала кости и сухожилия, пропитанные влагой разложения, толстые черви, накормленные смертью, расползались под ним, медленно двигаясь к свежей плоти, ведомые голодом. — Скажи мне, Аластор, что сделал ты, чтобы искусить его? — Голос разнёсся из теней вокруг, когда нижняя челюсть отвалилась к ногам владыки и обратилась, с шипением, в прах. Прогнивший язык упал на ребра, проступавшие между обрывков кожи. Могильный холод полз по полу, подбираясь все ближе к никчёмному смертному, который дрожал всем телом. - Милорд! Ковен наполнил его сны истиной его существа, подпитывая вашу суть в его душе. Но дроу, он... — Сны? — ходячий труп оборвал наместника. Воздух наполнился запахом экскрементов и наместник ощутил, как предало его собственное тело, опустошая кишечник и мочевой пузырь. — Твои действия, как всегда, ничтожны. Знаешь, я начинаю сомневаться в своём выборе. А ведь я никогда не ошибаюсь, Аластор. — Мой господин, пожалуйста. Я накажу ковен, который не смог справиться с этим. Обещаю, милорд, это подношение вам принесёт истинное удовольствие! Дюжина! Дюжина эфирных жриц... Существо, подошло вплотную к Аластору и склонилось, наслаждаясь его ужасом и насмехаясь над явным отчаянием человека. Смертный скулил, как жалкий пёс, пытаясь выторговать себе лишние мгновения из вечности, к которой прикоснулся волей эклисиарха. Костлявая рука протянулась и владыка взял смертного за подбородок, поднимая его голову. Вначале Аластор ощутил взгляд мириады сущностей, витавших вокруг них, но после, когда услышал он этот голос, мир сжался в одну точку. Перед глазами поплыло в тумане боли. — Этот дроу, которого так стремишься уничтожить ты, есть начало и конец твоей жизни, Аластор, есть нити моих мыслей и дыхание моей сути. Мне нужен был не его труп, а его тело, его разум и его воля. Ты подвёл меня, Аластор. Разочаровал меня так сильно, как я не представлял себе возможным. Возможно, возвращать тебя во тьму стало бы незаслуженной наградой. Как ты считаешь, мой дорогой друг? В пустых глазницах черепа зажглись янтарные искры. Тени шептали спокойно, почти что ласково, пока кожа Аластора расползалась гниением в том месте, где его касалась костлявая рука. Владыка знал, что Аластор ещё послужит ему, но не как верный наместник. Отчаянный визг сорвался с толстых губ мужчины, когда, сверкающими нитями, жизнь начала стекаться из его тела, чтобы напитать вечный голод эклисиарха и насытить его тело. Факелы вспыхнули необычайно ярко и тени бросились вниз, плотным коконом окутывая владыку и Аластора. Все звуки отошли на задний план, заглушённые ужасными завываниями существа, которое лишалось самой своей сути. Жизненная сила сочилась по костям, наполняя их цветом и жизнью. Плоть обрисовала контуры мышц и молодая кожа обтянула тело, заканчивая преображение. Жизнь этого тучного мужчины не принадлежала ему с самого начала и теперь её хозяин забрал обратно своё. Человек таял под натиском теней, что проносились сквозь него, стараясь оторвать и себе толику, хоть немного утолить свой голод. Тучность его опадала стремительно, пока эклисиарх продолжал насыщать своё гнилое тело, вновь вкушая жизнь. Пыль и труха осыпались на мрамор, и, когда стихло последнее эхо агонии, на кончиках пальцев Эклисиарха оказалась искра тьмы, что отчаянно металась из стороны в сторону, в поисках спасения. Всего одного движение пальцев и, со вздохом, наполненным скорбью и облегчением, тьма рассеялась. От Аластора не осталось ничего в вечности - эклисиарх отпустил своего вечного раба в необъятные глубины забвения, лишив возможности перерождения и искупления. Мужчина ощущал силу, которая наполнила его тело и его тонкие губы тронула улыбка. За многие столетия он забыл уже, какого это, вновь быть живым, вновь наполнить своё тело энергией, отличной от разложения. Он повёл плечами, словно пробуя обновлённое тело, как примеряют одежду - не тесновато ли будет ему, удобно ли сидит свежий костюм. Сердце билось мерно и стук его заглушал мысли в голове, разгоняя их в дальние углы сознания. Впервые за долгое время этот сонм голосов отступил, освобождая место мелодии жизни. Откинув с лицо пряди длинных чёрных волос, Сарго втянул носом воздух, смакую запахи той драмы, что развернулась здесь всего мгновение назад. И запахи эти пробудили давно забытое чувство, то самое, что толкало его в давние года на свершения, столько же великие, сколь и ужасные. Голод вспыхнул янтарным огнем в глубоко посаженных глазах. Это был триумф жизни над смертью, мгновение, когда само мироздание восхищалось происходящим. Мгновение... Острая боль, незнакомая ранее, пронзила иглами пламени его тело, едва не обрушив на колени. Тёмные круги поплыли перед взором Сарго, принося с собой тошноту. Во рту ощущался вкус крови и жёлчи, а кожа, ещё мгновение назад гладкая и нежная, покрылась струпьями и язвами, которые взрывались густыми выделениями. Эклисиарх взвыл в ярости, клоками срывая волосы со своей головы. Неровными шагами он двигался в сторону выхода, сгорая внутренне от ярости и обиды - он слишком долго не был живым, чтобы сейчас позволить этому исчезнуть так скоро. Жизненной силы Аластора не хватило, чтобы закрепить результат и отодвинуть разложение. Десны саднило от того, как вытянулись клыки и жажда крови заполнила все сознание эклисиарха, пульсируя в висках. Подхваченный тенями, Сарго бросился по коридорам комплекса в поисках тех, кто подарит ему свои жизни. Не добровольно, конечно. По мере того, как смерть мчалась вперёд, боль нарастала и клубок тени метался из стороны в сторону и там, где он бился о стены в нестерпимой агонии, на серых плитах оставались влажные следы, сверкающие маслянистым в свете факелов. Он не готов был превратиться вновь в гниющий скелет, ожидающий своего часа. Уже вкусивший забытый вкус жизни, ощутивший движение воздуха на коже, он не готов был отказаться от этого. И пусть в крови утонут все остальные, но великий голод будет утолён! Сарго мчался, влекомый музыкой кровопролитя. Поющий колодец уходил спиралью в недра, сложной конструкцией заставляя потоки воздуха перетекать по трубам и коридорам, издавая тихую мелодию. И музыка эта была звуком самих движимых сфер, возведённых во время создания миров самими богами. Тысячи ступеней сбегали вниз, выхваченные из тьмы редкими факелами и там, в самом низу, в сердце комплекса, дюжина жриц церкви ночи возносила свои песнопения. Голоса вплетались в музыку сфер, поднимаясь дьявольским крещендо ввысь, в поисках освобождения. И разбиваясь там звук вновь опадал в бездну. Но всякий, кто слышал его, едва мог остаться равнодушен к позывам последовать за этой симфонией, принести себя в жертву великому и неделимому. Эфирная энергия ковена сверкала столбом пламени в тонких материях, привлекая эклисиарха, как свеча манит мотылька в ночи. Жрицы возносили молитвы ему, стоя кругом вокруг жертвенника. Тело молодой женщины лежало на чёрном от запёкшейся крови камне и в руках держала она своё же сердце, символизируя добровольную жертву. На руках жриц застыли искры эфира, а глаза закатились в трансе, пока женщины монотонно пели, подчинённые ритму безумной музыки. По очереди они отправляли искры эфира ввысь, срываясь в пронзительное сопрано, от чего дрожал воздух вокруг, возмущённый нарушением общего ритма. и именно в эти моменты плелась паутина поклонения и ублажения, которая опутывала собой весь комплекс, заполняя мысли его обитателей истинной верой и пробуждая в душах темноту помыслов. Сердце пульсировало в руках женщины, сверкая в полумраке, подчинённое музыке и хору жриц, чьи голоса становились выше и глубже. Мёртвые пальцы сжались сильнее и глаза распахнулись. Сердце брызнуло ослепительными искрами, от чего жрицы отшатнулись. Ритуал завершился и тишина опустилась на башню, позволив жертве исполнить свою роль. Мертвенная бледность глаз расступилась и оракул молвила своё слово, с трудом шевеля окоченевшими губами: — Голод! — Сестра, что ты... Верховная успела сделать шаг ближе, полами мантии тревожа дым благовоний, прежде чем массивные бронзовые двери распахнулись с грохотом. Тишина брызнула в стороны фонтанами крови, когда смерть ворвалась внутрь бесформенным клубком тьмы. Практически чёрная во мраке кровь вырывалась из разодранных сосудов на стены, хруст костей и треск рвущихся кожи и плоти смешивались в дисгармоничной симфонии, управлял которой Сарго неделимый. Когти его мерцали неровными бликами, будто он был дирижёром оркестра самого себя, вскрывая тела и звук внутренностей, что падали к его ногам, возносил его к блаженству. Новые звуки вплетались в музыку сфер, возносясь в высотам, увлекая за собой своего создателя. Все существо эклисиарха пронимала дрожь от эмоций, что разом вырвались в пространство, заглушив все эманации эфирного поля и напитав смерть особым вкусом. Каждая часть его живой природы упивалась страданиями, которые оставляли послевкусие сладкой истомы. И энергия эта сочилась в его жилах, разжигая жар в животе, практически заставляя стонать в унисон женщин, которых он убивал жестоко и бесчеловечно. Возможно, только возможно, что он насладился бы более изощрёнными способами, если бы его тело не обращалось с каждым мгновением все сильнее в гниющую массу. Если бы голод не душил его тисками. Прошло всего несколько мгновений, несколько ударов сердца, прежде чем место молитв и таинств превратилось в бойню. Части тел, внутренности и предметы валялись на полу, скользком от пролитой крови, стены окрасились багровыми полосами, что мерцали жирными подтёками. Все жрицы ковена были мертвы неумолимым голодом своего повелителя, который обещал им власть и блаженство в конце долгого пути. Ну, не всем обещаниям суждено было сбыться. Сам же Сарго стоял, упиваясь кровью, что стекала на его лицо изо рта женщины. Его пальцы пробили живот оракула и рука утонула в грудине несчастной по локоть. На вытянутой вверх руке он держал её тело. Янтарные глаза не отрывались от глаз той, что вновь умирала в мучениях, вместе с кровью отдавая свою боль и слепую любовь господину. *** Здесь не было темно. Уже нет. Бронзовые жаровни у ворот были перевёрнуты, а угли, как драгоценные камни сверкавшие в ночи, разлетелись вокруг. И уж против природы огня спорить бесполезно - матерчатые навесы, тюки соломы и куски трухлявой древесины вспыхнули мгновенно. Люди метались по небольшой площадке и их попытки организовать сопротивление приносили свои плоды, но были обречены. И жители понимали это, ровно как и тот, по чьей прихоти закончилась их спокойная жизнь. Как какой-то суеверный демон войны Эрдан медленно шёл вперёд сквозь кошмар. Его сущность маньяка спорила с жестокой прихотью садиста. Конечно, в итоге обе части его существа будут удовлетворены в полной мере. И это будет приятная и сладко-горькая игра. Адепт жречества орудовал своим чудовищным молотом. Его движения были точными, ровными и аккуратными, не расходуя лишней силы, не заключая в себе ненужного бахвальства. Так сражается только тот, кто на своей шкуре знает цену расточительства. И, хотя сражался он лаконично и твердо, в глазах горел дикий огонь возбуждения. По венам Эрдана текла магма, прожигая его насквозь, обнажая остов низменных пороков. Десны саднило от густого запаха крови, который доминировал над дымной гарью. И все плыло в багровой пелене. Небольшой отряд крестьян, наспех похватавших какое было оружие, испуганно мялись, не стремясь выходить против адепта жречества в полном боевом облачении. У них не было шансов, но жрец понимал природу их поступка - за их спинами был лаз, через который уходили дети, жены и старики. Все эти люди знали, что обречены, но их попытка протянуть время только раздражала. Благородство, проявленное не вовремя. Эрдан сплюнул тягучую слюну себе под ноги и двинулся вперёд. Возможно, эти люди были невиноваты, но если конклав распорядился, то разбираться будут на Верховном суде силы другие. — Что ж вы так, ушли от света истины... — произнёс он и его рука переместилась ближе к навершию молота, готовясь разить. Эрдан рассёк клубок нервов и превратился в клубок ядовитых желаний и эмоций. Ответом ему было молчание, но их оправдания и не интересовали его. Этот бой не должен быть долгим. За спиной Эрдана пламя перекинулось на крыши лачуг, жадно поглощая нехитрый скраб приговорённых. Совсем скоро здесь не будет ничего, кроме обгорелых строений и костей, не останется даже упоминаний о том, что за люди жили на этом пяточке безопасного лабиринта. Не больше трёх десятков несчастных, которым не нашлось места на поверхности в виду различных разногласий. Чумазые, одетые в тряпье, мужчины бросились вперёд на жреца, как звери, которых загнали в угол и выход был только один. Первый же удар чудовищного молота проложил себе путь, ломая не очень ловкого и везучего юнца от плеча до бедра, сминая несчастного в груду обломанных костей и мяса. Изуродованное тело свалилось под ноги своих товарищей и один запнулся о него, падая навзничь. Ещё до того, как он приземлился на твёрдую землю, острое окончание рукояти пробило его затылок и вышло через рот, пригвоздив голову к земле. мужчина ещё не умер, когда Эрдан вытащил Кровопийцу и отразил атаку ржавого меча. Провернув клинком вокруг лезвия, адепт отвёл атаку от себя и кольнул старика в руку, заставив выбросить оружие. Обиженный лязг металла потонул в общем сонме звуков. Старик, уронивший меч, лишился вначале руки а после, спустя мгновение, и головы. Рука в боевой перчатке сжала рукоять молота, вырывая его из земли с влажным звуком - мозги убитого брызнули розоватыми ошмётками. Мышцы напряглись, но родное оружие ответило легко и, вскоре, адепт крушил неверных, ломая их тела и отрубая лишние конечности. Кровь заливала его, крики ненависти сменялись стонами агонии, когда несчастные жители умирали в мучениях. — И мёртвые позавидуют живым, да? — Вновь сплюнул вязкую слюну Эрдан и стёр кровь с губ. Жажда мучила его, пронзая сознание иглами, отвлекая внимание. И вокруг было слишком много тех, кто с молчаливого согласия утолил бы его потребность. В стороне с грохотом обвалилась крыша, выбросив в тьму подземелья фонтан искр, которые ярко осветили побоище. Торжественный салют самой смерти. Дроу наклонился над ближайшим телом - взрослый мужчина, которому Эрдан отсек руку выше локтя, прежде чем пробить грудину ударом молота. На удивление, он ещё дышал, хотя и вряд ли был в состоянии замечать реальность вокруг. Смерть протянула свои пальцы к нему, намереваясь вырвать его от нечестивой жизни. Глаза умирающего уже подёрнулись беловатой пеленой, а кровавая пена стекала с губ. Десны саднило нещадно, когда пища была уже так близко. Острые клыки прорезались, обжигая болью рвущихся тканей. — Ублюдок! Чтоб ты сдох! Абсолютная ненависть к пришельцу, который разрушил все в одно мгновение, звучала в этом прекрасном голосе. На мгновение жрец замешкался, удивляясь чистоте и силе в этом звуке. Такие голоса он слышал в хоре послушников в храме на службах, но здесь, среди убогости этого мира... Казалось, что такой голос, это невероятное сокровище, которое было украдено от истинной веры и Эрдан готов был вернуть его, преподнести как дар конклаву. Сердце защемило от осознания того, что произошло здесь и от той боли, которой пропитан был этот звонкий мальчишеский голос. Будто высшие силы коснулись его души среди этого хаоса. Эрдан видел перед собой ребёнка, в мгновение ока лишившийся привычного и безопасного мира. В мыслях его не было желания причинять боль, не было никаких стремлений принести смерть этому совершенному созданию. В больших глазах ребёнка он видел лишь отчаяние и невыносимую ярость утраты. И эмоции эти отозвались в душе ищейки, затронув те струны, которые давно уже, как думал Эрдан, окостенели. Дыхание спёрло от воспоминаний, на которые никто не имел права, которые должны были умереть под тысячами ударами розг в монастыре, но, почему-то, выжили. Выжили, чтобы терзать его сейчас. И следом пришла боль. Ржавый меч кольнул бедро адепта, легко пробивая. Мальчишка, едва старше пяти лет, отпустил клинок и попятился назад, когда понял, что его действие не возымело никакого эффекта, кроме слепого безумия. Конечно, Эрдан испытал боль и, возможно, умрёт в мучениях позже. Так хотел верить пацан, но ожидал явно другого. — Мелкий сукин сын... — прошипел адепт, обернувшись. Он, с рычанием, выдернул клинок из раны и отбросил в сторону. Желание метнуть его в этого выблядка было слишком велико и только великим усилием воли жрец остановил себя. Ярость, отразившаяся в тёмных глазах, говорила явно о том, что ожидает мальчишку. Обычная смерть станет неслыханно щедрым подарком этому выкидышу шлюхи. До этого пятившийся пацан, в глубине души все ещё веривший в чудо о мгновенной смерти адепта, бросился бежать, пытаясь найти своё спасение в потайном лазе, где скрылись все небоеспособные жители. Эрдан оказался быстрее. Не смотря на рану, тело его помнило все тренировки, жестокие испытания, которым подвергался он с самого раннего детства в монастыре. Короткий клинок отразил отблески пожара и, как молния, метнулся вперёд, когда малец уже готов был скрыться в темноте лаза. С мерзким звуком сталь вошла в спину ребёнка. Он упал, как стебель под косой. Эрдан кидал чётко, чтобы сохранить его существование как можно дольше. Хромая, убийца хмурил брови, пока шёл к телу того, кто так похож был на него самого - дикий и озлобленный на мир за его несправедливость. Скорее всего ещё несколько часов назад тёплые руки его матери накрывали на стол ужин да звонкий голос её звал непослушного и бойкого сына. А теперь он лежал здесь в одиночества, ожидая той кары, которую принесёт ему трижды проклятый дроу. — Убей! Сожри его! Голос был реален. Жрец готов поклясться в этом, но и спросить было не у кого. И странно голос отражал его собственные желания, все таки, не зря же он сохранил малому жизнь и не убил на месте. В сознании метнулась тень, на самом краю зримых мыслей. Рука сжалась на горле ребёнка, поднимая его с земли. Жизнь билась в его теле, рана была не смертельная и, скорее всего, он даже выжил бы. Эрдан смотрел в его глаза почти с отеческой заботой, видя в них боль и обиду на весь мир. Пацан не понимал, почему это происходит с ним, почему этот мир не может быть таким, как рассказывала ему мама перед снов. В её мире не было страшных чудищ, жестоких людей или смерти. А уж если были, то всегда придёт герой и спасёт. Герой должен был придти всегда, иначе сказка была не сказкой, слишком превращаясь в ад реальности. Он даже не вскрикнул, когда клыки пробили нежную кожу его шеи, разрывая мышцы. Кровь хлынула обжигающим потоком в рот жреца и он пил с наслаждением. Глаза закатились, оставив только подёрнутые красными нитями склеры. — Сожри его. Пей, пей полностью! Накорми меня... Сознание отозвалось глухой болью и Эрдан услышал звук рвущихся нитей и дисгармоничная симфония заполнила его до краёв. Он ощущал кровь на своих губах, на языке и наслаждался ей. И в тот же момент он видел чужими глазами. Стены залитые кровью, женщины в белых одеждах умирают стремительно от чужой руки и кровь, благословенная кровь стекается к нему, заполняет его жилы принося долгожданную жизнь. Экстаз разливался по телу, разжигая неудержимое пламя вожделения, подпитывая его извращёнными образами, от которых помутился бы разум любого. И голод. Над всеми чувствами поднимал он свою уродливую голову, вглядываясь в тёмные недра души, шарясь своей костлявой лапой в уголках, лишь бы найти ещё крупицы. Найти и поглотить остатки человечности. Происходящее было слишком сладким. Уже много лет Эрдан на вкушал свежей крови, подавляя своё естество. И вот теперь, когда обрушились все ограничения внутри его сознания, юноша упивался каждым мгновением свободы, не трудясь осмысливать происходящее. Отошли на задний план тонкие границы морали и нравственности, уступив место дикой природе, что таилась долгое время в душе дроу ожидая своего часа. Мира вокруг не существовало. Все сузилось лишь в ощущение сжимавшихся челюстей на тонкой шее мальчишки да на вкусе его крови. Клыки рвали мясо, как будто глубже находилось самое вкусное, самое ценное. Кровь вязкими нитями стекала по лицу адепта, по его рукам, которые ещё держали убитого ребёнка. С тяжёлым вздохом Эрдан заставил себя оторваться от тела мальчика. Усилие потребовалось неимоверное, будто его челюсти свела судорога. Боль пронеслась по нервным окончаниям и юноша закричал. В пылающих сумерках горящего поселения его надрывный крик был похож на вой дикого зверя. Боль и отчаяние сплелись в одном ужасающем звуке, который рождался где-то в глубине, пытаясь передать весь ужас осознания. Эрдан упал на колени, все ещё сжимая тело ребёнка, но уже не с жестокостью дикого зверя, а с... заботой? Глотку раздирало звуками, на которые не способен человек. Плечи содрогались в приступе иступленной истерики и он мог лишь пытаться держаться за хрупкие остатки здравого смысла, чтобы избежать своей гибели в этом водовороте отвращения к самому себе. Пальцы, привыкшие с силой вонзаться в плоть и оставлять болезненные следы, держали хрупкое тело почти с отеческой нежностью. — Будь ты проклят! — Вскричал Эрдан, запрокинув голову кверху. Весь в крови, он качал мальчика на своих руках, прижимая к груди, снова и снова выкрикивая проклятья в воздух. И слова адресованы были не абстрактным силам, обитавшим в толщах эфира, нет. Эрдан проклинал себя. Осознание того, что совершил он, скосило его волю, подточило твёрдую почву под ногами и смертельная тоска заполнила собой все существо. Эрдан выл, стараясь не разбудить невинное дитя, чьи глаза закрылись навечно, а внутри него все разрывалось на куски, выворачивалось наизнанку, будто бы в диком стремлении отчиститься от причастности к произошедшему. Вой его был подобен заупокойным литаниям - Эрдан хоронил не мальчишку, а нечто более дорогое и ценное. Внутри него умирало разумное существо, всего единожды поддавшееся на животный порыв голода. — Все хорошо, малыш. Все хорошо... Его окровавленные губы прижималась ко лбу оборванца, пальцы гладили его волосы, пока слезы текли из глаз жреца. В умерщвлённом им самим ребёнке он видел не только до боли знакомое существо, которое выросло в ненависти и желании убивать, но и самое ужасное деяние своей никчёмной жизни. Эрдан смотрел на то, как этой жертвой дали трещину устои его бытия и все эти нагромождения принципов, устоев и догм обещали погрести его под собой, увлекая во тьму. — Сдался? Сдался! Сдался! - Мерзкие голоса скулили в его голове, врезаясь в границы разума, как напуганные птицы в клетке. - Мерзкий мальчишка! Отступился от истины, а ведь она воспитала тебя. Предатель! Предатель? — Предатель ли... вы, мелкие псы! — Он возвысился над остальными, заставив их испуганно отступить. Такой приятный, обволакивающий, и так сильно Эрдан хотел отдаться на его волю, позволить ему вести себя вперёд. Какого это, когда ты не принимаешь решений и в твоём разуме лишь благодатная пустота? Слепое подчинение, свобода от сомнений и полная власть над собственной ничтожностью - вот то, что обещал этот голос, появившийся из самых тёмных уголков затравленного дроу. — Разве предал ты кого-нибудь? Я вижу лишь отчаявшегося ребёнка, который устал сидеть под проливным дождем и открыл свою душу. Ребёнка, который созрел для того, чтобы вплести своё имя в историю. Идём со мной, дитя и я покажу тебе ложь, которой кормили тебя столь долгое время... По позвоночнику потёк густой холод, задевающий каждое нервное окончание, взводящий ту пружину, что должна была лопнуть через мгновение. Виски пронзила острая боль, будто множество огненных стрел пронзило его череп одновременно. И реальность треснула. Дрожащими руками, которых он почти не чувствовал, жрец положил тело мальчика на землю и поднялся на ноги, с трудом ступая. Дурнота подступила и он вновь упал на колени, исторгая из своего желудка отвратительную смесь крови и жёлчи. Горло сводило спазмами, перед глазами расплывались мутные пятна и он тратил все силы, чтобы оставаться в сознании, которое так стремилось ускользнуть. Слезы, вперемешку с потом, стекали по его лицу, одежда прилипла к телу от выступившей испарины. Эрдан ощущал себя на грани смерти, стремясь к ней и пугаясь одновременно. Рвотные позывы сменились удушающим кашлем, когда он продолжал схаркивать кровавые ошмётки, все ещё ощущая, как горит все его тело, как саднят десны и выворачивает позвоночник от боли. Измождённый, он упал на локти, все ещё пытаясь уцепиться за остатки разрозненного сознания, сопротивляясь рвущейся изнутри сущности. — Идём со мной, Эрдан. Нет нужды сопротивляться своей природе. Идём. Взгляд метнулся от земли в сторону движения. В поле зрения Эрдана попали босые ноги, что ступали по обожжённой пожаром земле, по углям и крови, будто ничего этого и не было. Мужчина опустился на корточки перед адептом и его пальцы коснулись подбородка, приподнимая голову выше, практически заставляя смотреть в эти обжигающие янтарные глаза. — Не оставляй меня, пожалуйста... Мир сжался до яркой точки и все погрузилось во тьму. *** Серый косой дождь не прекращался уже несколько дней. Монотонный, пожирающий все яркие эмоции своей безысходностью, он облизывал стены домов, улицы и людей, словно пытаясь забраться в самую глубь города и заполнить его своим холодом. Люди спешили по своим делам, прячась под козырьками или навесами, несмотря на то, что уже были промокшие до нитки. Как будто эти мгновения могли облегчить их участь. Старая телега, груженная ящиками, была слабым прикрытием от дождя. Влага сквозь щели прямо на мелкого дроу. Куда бы не пытался спрятаться малец, все было без толку - лужа, что собралась за эти дни, продолжала шириться и подходить все ближе к его укрытию, холодный ветер тревожил косые струи дождя. Он с лёгкостью проникал под одежду и пробирал до костей тощее тело ребёнка, жавшегося к колесу телеги. У него не было ничего, ни единого способа избежать подобной ситуации, оказаться в хоть каком-нибудь тёплом месте, где краткий и тревожный сон начнёт приносить успокоение истерзанному детскому разуму. Аметистовые глаза сочились гноем и нещадно зудели, царапины, оставленные на сероватой коже ногтями, воспалились и все тело ребёнка била мелкая дрожь. Дроу понимал, что его дни сочтены - беспризорные не живут долго на улицах города. Ослабленное тело совсем скоро откажет, сломленное инфекциями и, повезёт, если до этого момента он не попадёт в руки садистов и маньяков, охочих до слабых жертв своих извращений. — Всё ещё здесь. Как обычно... Голос раздался откуда-то, где не видел малец, но он не возбуждал страха. Странно, но дроу ощутил потребность быть с ним, будто это могло принести безопасность и тепло, будто этот человек мог позаботиться и подарить уют. Хотя бы слабые его отголоски. Медленно, на четвереньках, он выбрался из-под повозки и поднял взгляд кверху. Перед Эрданом стоял человек, облачённый в темные одежды. Лицо его было скрыто капюшоном и только янтарные глаза горели из-под него, изучая и оценивая свою находку. Незнакомец присел на корточки перед ним и, осторожно, как сокровище, притянул мальчика к себе. Тёплая накидка легла на плечи ребёнка, даруя ему слабое утешение среди холода городских улиц. — Сегодня все иначе, верно? Пойдём, дитя. Тебе не место среди этого хаоса. — Ты не похож на остальных. — О, Эрдан, я вообще мало на кого похож. Но тебе не стоит этим забивать прелестную головку сейчас. Придёт время, когда ты все поймёшь. Сейчас же, я просто хочу быть уверен, что ты будешь в безопасности. — Мужчина держал его на руках, прижимая к своей груди. И было в его объятьях нечто домашнее, будто родная душа, родной человек. Эрдан не ощущал такого уже довольно давно, с тех пор, как ушла его мама, наказав ему ждать. И он дождался. Этот незнакомец нёс ребёнка подальше от шума дождя, туда, где будет спокойно и тихо. Туда, где будет его новый дом. — Не оставляй меня, пожалуйста...