you drew stars around my scars

римус сидит на полу астрономической башни и ловит в воздухе аромат свежей выпечки, лесной ежевики, слегка сладкой пыльцы и просто-напросто робкой свободы. — лунатик, ты? тишину нарушает хриплый голос сириуса. римус улыбается, кивает, заставляя пушистую чёлку забавно подпрыгнуть, и неуверенно хлопает по деревяшке рядом с собой, приглашая блэка сесть. тот с удовольствием плюхается, вздыхает с облегчением и закрывает глаза, наслаждаясь ощущением тёплого плеча рядом со своим. момент получается такой волшебный [разве в этой школе бывает по-другому?], тёмно-фиолетовый, будто с блёстками серебряными даже. на ощупь такой лохматый, а может и шершавый, как пергамент с мелким почерком, или колючий, но оттого родной шарф в красно-жёлтую полоску. — знаешь… — тихо начинает римус, словно боясь спугнуть, — в детстве мне часто снились кошмары, и из-за этого я боятся спать. поэтому мои родители стали рассказывать о ночном небе: планетах, звёздах и созвездиях. он смотрит на тёмно-синее полотно, усыпанное белыми, светло-жёлтыми и нежно-розовыми небрежными каплями, которые невидимыми нитями соединяются в причудливые фигуры. — моей самой любимой звездой был сириус. и я, представляешь, каждую ночь находил её и махал рукой, мечтая, что она именно мне сверкнет ярче всех. сириус смотрит прямо в глаза, а кажется, что в самую душу, и видит то, что остальным не под силу разглядеть. и римус понимает, что в этих глазах его собственный, персональный космос, который не отторгает своей ледяной отстранённостью, а наоборот встречает с лёгкой улыбкой и принимает в свои виноградные объятия. — и я тогда даже не представлял, что у меня будет свой собственный сириус, до котрого я смогу даже дотронуться, и ведь он будет светить намного ярче. такие откровения заставляют обоих покраснеть, щёки и нос становятся яблочно-смущёнными. между ними остаются только персиковые искры да бесконечное желание касаться-касаться-касаться. — а ты… ты как луна, смекаешь? у вас с ней особенная связь. ты такой нежный, такой хрупкий, но внутри сильный, я то знаю. а ещё ты освещаешь путь, когда тяжело, и знаешь, как нужно правильно поддержать. и ну вообще уютный, рядом с тобой всем хорошо, ты будто создаёшь вокруг себя поле комфорта. римус замирает. он в шаге от того, чтобы расплакаться. такие слова от сириуса слышишь редко, но всегда очень метко, сердце аж трепещет и кровью обливается. эта ночь точно станет воспоминанием для патронуса. блэк словно случайно задевает пальцами макушку римуса и укладывается её к себе на плечо. так все ощущения кажутся острее, жарче, ближе, нужнее. и в голове пробегает такая безумная, шальная мысль «а может наконец попробовать на вкус эти обветренные губы?» *** утром римус просыпается от шороха рядом с собой и слышит звук удаляющихся родных шагов. как только он открывает глаза, он находит на одеяле скомканную, оставленную второпях записку. римус уверен, что раньше никогда так сильно не улыбался нескольким ничтожных для всех, но особенных для него словам, уверен, что никогда не испытывал такого незнакомого, но тягуче-приятного чувства к человеку. «сегодня ночью погуляем, ma lune?»