Как эти шампуни без слёз

Как среди ночи будить в слезах поговорить

— Олеж?.. Глубокая ночь, из-за хлипкой казенной занавески пробивается свет фонаря и, кажется, луны. Соседи по комнате спят — Лёха в отрубе, не подавал признаков жизни с момента, как коснулся подушки затылком; Саня тихо бормочет что-то во сне, с диким скрипом ржавых пружин ворочаясь. Сон у обоих крепкий, это Олег точно знает. Потому что не впервые среди ночи слышит беспокойное… — Олежа, прости, — всегда извиняется за то, что разбудил. Но будит всё равно. Олег попросил. Сказал приходить в любое время дня и ночи, если нужна помощь. Любая. И он приходит. — Да-да, залезай. Волков без лишних вопросов поднимает угол одеяла, приглашая согреться и, если понадобится, поговорить. Он никогда не спрашивает первым — знает, что от этого только громче станут задушенные всхлипы. Серёжа заговорит сам, когда будет готов. Или просто тесно прижмется, утыкаясь макушкой куда-то в плечо лучшего друга, и он почувствует, как дыхание Серёжи становится спокойнее и глубже, а ресницы перестают дрожать. В основном Серёже снятся хулиганы: обозвали, загнали, ударили. Ещё случаются училки: «Представляешь, Олеж, так и орёт — ”баб голых рисует”!» Всех этих людей Волков искренне считал плохими по своей сути. В голове совершенно не укладывалось, как можно обижать Серёжу. Как можно давать вылетать в его сторону едким словам, пришедшим из тупых мозгов? Нет, они все точно какие-то глубинно неправильные. Разумовского только любить можно. Это абсолютно естественно и неоспоримо. Но бывали и случаи, когда Серёжа не рассказывал, что его подняло ночью. В такие моменты ясные голубые глаза были полны ужаса, он жался к другу особенно отчаянно, судорожно жмурясь и прячась под одеялом. Олег чувствовал, что этот загадочный обидчик был самым сильным. И пусть он пока не был Волкову представлен, Олег уже думал, как его победить. Однако составлять план борьбы с кем-то неизвестным было сложно, поэтому Олег просто собирался с силами, чтобы точно задать этому подонку жару, когда он попадется ему на глаза. Волков чётко для себя решил, что защитит Серёжу от Него любой ценой. И что Он ответит за каждую слезинку на лице его лучшего друга. Такие тревожные ночи Олег ненавидел, но ценил. Когда Серёжа успокаивался и засыпал рядом, Олег чувствовал: Он мне доверяет. Я нужный. Я надёжный. Я живой.

***

— Олеж, прости. Волков нехотя открывает один глаз, косясь на мужа. Разумовский лежал на его груди, самыми кончиками пальцев касаясь шрама на плече. Шрама от одной из пуль, что он в него выпустил. — Прости меня… Олег ощущает влагу на своей коже, ровно под головой Серёжи. Неприятно сводит где-то под рёбрами — Загадочного Обидчика больше нет, но он всё ещё умудряется причинять боль. «Не в мою смену», — думает Олег, бережно накрывая рукой руку Разумовского и унимая его дрожь. — Как тогда, в детдоме, помнишь? Конечно, помнит. Олег — стена, непробиваемая, прочная; он закроет и от врага, и от ветра. И при этом Олег мягкий и тёплый, как лучи солнца в первый день каникул; он дарит силы, окрыляет одним своим присутствием. И поэтому стрелять в него — верх подлости. Это не просто низко — это мерзко, неблагодарно. Неправильно. И Серёжа не представляет, как такое можно простить. Но отчаянно хочет, чтобы Олег всё-таки смог. Серёжа только поднимает взгляд на Олега. Ищет-ищет чего-то в его лице. Находит, как обычно, покой и принятие. — Я тебя простил. Я всегда буду рядом, — продолжает Олег, желая быстрее успокоить друга, сказать необходимые слова, услышать его облегченный выдох. Услышав, довольно улыбается: — Я так ещё в детстве решил.

А ты пахнешь, как спокойствие, как в голове тишина