Nachtmerrie

      Конечно, в работе полицейского множество ужасов. Кошмарные ситуации преследуют наяву, ты с ними сталкиваешься каждый день — от простой кражи кошелька до тех, о которых не стоит говорить вслух. Не каждый готов к тому, чтобы в подробностях выслушать то, какой степени были ожоги на убитом и что убит он был явно не из-за этого, не каждый хочет слушать сложные логические цепочки и уже через пять минут просит о пощаде. Или о бесплатном кофе, как любят говорить, в качестве компенсации за потраченные нервы. А вот полицейским, тем собакам, которые зубами вцепились в работу в участке и скорее позволят вырвать себе зубы, чем отпустят, приходится выслушивать это и благодарить за информацию. Потому что как бы мерзко, страшно и невозможно не было, это всё может быть ключевой деталью. Не заметишь — пеняй на себя, если загадка не будет разгадана, а мирные снова пострадают.       Диму Дубина кошмары начали преследовать с того самого момента, когда он впервые услышал о Чумном Докторе от Грома. Какая-то внутренняя чуйка, может, собачий нюх, подсказали ему, что здесь всё не так просто и что на одном убийстве это не закончится. А с того момента он регулярно просыпается в холодном поту, хотя, кажется, перестал так сильно бояться с момента последних экзаменов и поступления. С экзаменами проще, сдал и всё, смело можно забывать об этом.       О Чумном Докторе не забудешь.       В первую ночь ему снится, как полыхает красная и дорогущая машина, кажется, Дима может уловить даже запах бензина и пламени — настолько точно рисует его воображение новый кошмар. Тогда ему приходится просидеть на кухне оставшиеся до будильника три часа на тёмной кухне и насильно заливать в себя чай с ромашкой, пытаясь успокоить свою фантазию и стереть эти кадры, больше никогда их не видеть… Помогло плохо, и не успокоило, и ромашку с того момента Дубин не переносит. Только в виде первых летних букетов.       А после это почти входит в привычку. Теперь он ложится спать через раз или даже два, потому что понимает — закроешь глаза, доверишься Морфею, позволишь ему выбрать свой сон… Наверняка потом проснёшься, слыша на грани сознания чей-то крик — то ли свой, то ли жертвы из сна. Поначалу жертвы повторяют реальные события. Дима видит Исаеву, чьи губы уродливо растянуты вокруг толстой пачки денег, а кадр настолько реалистичен, что можно разглядеть трещинки в уголках губ — кажется, Чумной Доктор не слишком заботился об аккуратности. Дима видит троицу семьи Зильченко, веревки вокруг тел которых наверняка впиваются в тело до жгучей боли.       А потом сознание становится всё извращённее. Оно услужливо подсовывает ему картинки родителей, которые осыпаны блестящими монетками. Монетками, которые взрываются, стоит ему сделать хоть шаг навстречу. Игорь Гром, подвешенный как пиньята, по которому бьют десятки, сотни или тысячи бит. Юля Пчёлкина, запертая в аквариуме и утопленная в кипятке. Дима находит здесь отсылки на то, что журналисты любят «лить воду» в своих публикациях и на жёсткие методы работы Игоря — бить отчасти вслепую, полагаться на везение и веру в себя… Это приносит странное удовлетворение. Неужели он понял, как мыслит этот неуловимый Доктор?       Как умирает он сам, Дима Дубин не помнит, помнит лишь то, что говорил, выдыхал, смеялся ему хриплый и приглушённый маской голос. Каждый раз он просыпается ровно в тот момент, когда первая боль пронзает насквозь.       «…Ты ведь никто, Дубин. Тень майора Грома, легендарного полицейского. Знаешь, довольно избитая тема. Шерлока читал? Так вот… И, какая жалость, помочь ты ничем не можешь. Что ты сделал? Нарисовал картинку? Молодец…» ×××       Спустя год эти слова звучат снова, но уже другим голосом. Более грубым, более низким и раскатистым, вкрадчивым… Голосом дружка первого, голосом Олега Волкова. Только если Разумовский смеётся и издевается, Волков до предела собран и смешки, что иногда слетают с губ, вызывают непроизвольный порыв убежать вперемешку с пугающим желанием увидеть, что будет дальше.       И он убегает. Убегает из сна в реальность, где топит себя в кофе и работе, где упорно твердит себе, что он может что-то сделать и исправить. А в дополнение к этому появляется ещё одна проблема, которая сверкает оправой чёрных очков и от которого пахнет уверенностью вперемешку с можжевельником. В перерывах между чертежами возможных схем Волкова появляются наброски лица с идеально уложенными волосами и чёткими скулами, рук в кожаных перчатках, отельный узор чужого галстука… А меж листами теснятся засушенные соцветия. В том числе и крупные садовые ромашки. ×××       А ещё спустя пару месяцев кошмары прекращаются. Когда односпальная кровать с жёстким матрасом меняется на двуспальную с дорогущим ортопедическим, когда на завтрак он варит кофе на две чашки, когда во сне его освещает родное синеватое сияние… Дима чувствует себя дома. Никаких голосов во сне, никаких смертей, никаких искажённых мукою лиц. Теперь ему снятся только золотые собачки и чёрные коты.       Дима уже думает, что это та самая мечта, та самая идиллия, о которой писали поэты и к которой он стремился в глубине души.       А потом кошмар приходит оттуда, откуда никто не ждал, в самую обычную ночь. Пробрался под мягкую пижаму в самое сердце, искрой боли по самому позвоночнику. Волков и Разумовский объединяются, Санкт-Петербург полыхает огнём, а Дубин не может сделать ни-че-го. Абсолютно ни-че-го. Вскоре просыпаясь, Дима рывком оборачивается, ожидая сквозь слёзы увидеть родное сияние позвоночника Августа, может, провести по нему пару раз кончиками пальцев и уснуть обратно. Но свечения нет.       Стоит сказать, что Август приучился спать на животе — Димочке так лучше видно свет своеобразного ночника, а эта часть их общего комфорта была ему куда важнее привычки не выставлять слабое место напоказ. Даже фраза врача, который упорно настаивал на том, что это может плохо сказаться на и так плохом здоровье Хольта, ничуть не останавливала. Тот и так знал, что жить долго и счастливо ему не суждено. Возможно, именно это и сыграло дурную шутку.       Поначалу Диме просто кажется, что Август настолько умиротворён, что электричество не вырабатывается вовсе, но эта идея вскоре летит в топку — ну не может он быть настолько спокоен. Дрожащими руками Дубин нащупывает чужое запястье под подушкой и пытается отыскать хоть слабые удары пульса под пальцами.       Тщетно.       Дима знает, что не может всё настолько совпасть. Сейчас он забывает про то, что мужчины не плачут, он рыдает, прижимаясь к родной спине и покрывая её поцелуями, будто это поможет, будто вдохнет жизнь в сложнейший механизм позвоночника, а потом и в его обладателя. Минута, десять, двадцать… Сил на слёзы уже нет и Дубин просто лежит рядом, не желая расставаться с любимым человеком.       Кошмар вернулся неспроста. Август ван дер Хольт умер во сне.