ты не можешь здесь спать, ты не хочешь здесь жить.

      У Юли волосы яркие-яркие. Они смешным пятном выделяются на фоне тёмной кухни, пожаром полыхают и перед глазами Игоря, и прямо в его засохшем сердце. Они красные. Красные, как выступающая на сбитых костяшках кровь; как нелепый новогодний свитер, подаренный Димой; как штаны у Микки Мауса       или как одинокая пара гвоздик, лежащая у перевязанного чёрной ленточкой портрета.       «У нас получилось?»       Игорь трясёт головой. Набирает полные лёгкие воздуха и, морщась, заливает в рот ещё с отцовских времён стоящий в шкафу на верхней полке коньяк. Жжется. Горчит. Хочется выплюнуть горячую жидкость обратно в бутылку.       «У нас получилось?.. У нас.» У н а с . . .       Он не знает, почему ему так плохо. Не знает, откуда вдруг в кармане кожанки появилась пачка сигарет, но охотно выкуривает её всю за один вечер. Наполняет едким дымом лёгкие и кухню, до последнего не открывает окна, ловя себя на отчаянном желании задохнуться.       Был бы только это угарный газ, а не никотиновый дым.       А вот у Серёжи волосы были прямо… рыжие. Такого цвета, каким людей обычно награждало только солнце.       а солнце не грело своими лучами Петербург уже пять дней.       Пять дней Игорю было холодно.       У Юли мягкие и нежные руки. Юля сама вообще-то очень мягкая и нежная, — но это только дома. Не на работе. Она как уличная кошка — шипит и скалится первое время, а потом неровным клубочком сворачивается на ручках, доверчиво подставляя человеческим касаниям свой пушистый живот. Юля своя. Р о д н а я.       (но эти пять дней Игорю кажется, что вместо Пчёлкиной по дому ходит кто-то чужой.)       — Ну ты же скучал по мне?       Юля тащит в квартиру один плоский телевизор за другим. Первый Игорь разбивает в порыве срыва намерено, а второй — почти что случайно. Почти что случайно, с размаху, кидает в горящий прямоугольник попавшийся под руку пистолет. Случайно краем уха слышит знакомую фразу, случайно хватает с тумбочки оставленный Димой травмат, случайно…       — Ну ты же скучал по мне? — говорит героиня старого советского фильма. У Игоря в голове точно триггер.       Юля молчит.       Молчит и Игорь, надеясь, что хотя бы в этой звенящей тишине голос Разумовского в голове исчезнет.       А он, сука, орёт только громче.       Скучалполучилось. Получилось? У нас? Ты скучал? Скучал, Игорь? По нам ты скучал? А у меня получилось? — А майор Гром хорошо целуется? — мурлычет Разумовский напротив, сверкая глазами. Игорь отчего-то ловит себя на мысли, что белая смирительная рубашка вряд ли выдержит. — Журналистка-то довольна? Рыжая которая. Ры-жа-я… — смеётся мерзко, наклоняясь над столом, облизывает сухие, окровавленный губы. — А тебе что, выходит, нравятся рыженькие?       В Петербурге холодно пятый день, а Игорь чувствует на руках и лице фантомные касания нежных искр огня. Такого огня, что вырывался из браслетов Чумного Доктора; что сопровождал смерть Прокопенко и попеременно горел в глазах то Волкова, то Разумовского.       Такой огонь Игорь видел в собственном отражении, втягивая носом запах дыма и пороха.       — А я, знаешь ли, пиздецки рад, что ты мёртв. Так что отъебись, — он говорит с потолком, игнорируя беспокойные взгляды Пчёлкиной; вечно бормочет что-то под нос, почти рвёт на себе волосы и до крови сгрызает ногти. — Отъебись. Отъебись от меня!       Подаренный Юлей телефон летит в стену.       И Игорь почти не чувствует вины, когда слышит хлопнувшую входную дверь.       да он вообще мало, что чувствует. только, что бросает его то в холодный жар — то в горячий холод. туда-сюда, но как-то, блять, совсем неприятно.       — Игорь, ну, это, ей-богу, не приговор, — тётя Лена молодцом держится, да только красные, постаревшие вдруг глаза выдают её с поличным, как какую-нибудь страшную преступницу. — Это, вот ей-богу, не приговор.       Она в его бомжатне, опрометчиво названной кем-то «квартирой», наводит какое-то подобие порядка, а вот в душе у Игоря не может. Потому что хлама там столько, что никакие тёти Лены ему уже не помогут.       Здесь только или в психушку ложиться добровольно, или бросаться в мерещащийся по ночам огонь.       Если бы тётя Лена знала, о ком плачет бедный, маленький Игорь, горько заплакав, ушла бы. Точно как Юля.       (о, Игорь и сам бы с удовольствием сбежал от той тени, что доживала теперь остаток дней Майора Грома).       Вспоминая треск ломающихся под кулаками костей Разумовского, Игорь хрипло смеётся, упираясь лбом в ледяной деревянный пол в гостиной. Если «бьёт — значит любит», тогда Игорь — самый нежный в мире любовник. Тогда языки пожара, вечно сопровождающие тёмную фигуру Чумного Доктора — просто язык любви Сергея Разумовского.       Это звучит красиво и пафосно. Игорь фыркает, вспоминая разумовское требование «не перебивать» и думает, что непременно хотел бы поделиться с ним этими идиотскими, гнилыми мыслями, заполонившими его голову, точно как трупные мухи тело мертвеца.       Только Серёжу теперь не навестишь ни в тюрьме, помахав своим удостоверением, ни в психушке, погрозив пальцем идиотам-охранникам.       — Майор Гром, — не то шипит, не то шепчет Разумовский, барабаня скованными в наручники руками по железному столу. — Навещаешь меня так часто, что я и не знаю, с кем тебя лучше сравнить. С матерью или женой? — он ухмыляется неприятно, диких глаз с Грома не сводит. — Тебе самому что больше нравится?       На шестой день Игорю начинает казаться, что руки у него теперь такие же холодные, как у Разумовского, чьё тело стремительно, как стекающая по трубам вода, покинула жизнь.       Может, безумие, что таилось внутри Разумовского, передавалось по воздуху? Иначе свое состояние Игорь объяснить не мог, как бы ни пытался.       Он игнорирует повестки в суд, старается не издавать ни звука, когда стучат в дверь, и, переживая один кошмар за другим, спит сутками напролёт. Игорю не хочется ни есть, ни пить, ни подниматься с кровати.       Игорь всю жизнь был сильным, но теперь ему хочется закрыть глаза и больше никогда их не открывать.       — Оставь меня, — еле слышно хрипит он и уже не пугается, когда, мигая оранжевыми глазами, над ним склоняется облаченная в чёрное фигура Разумовского.       Наступает седьмой день со смерти Серёжи, а Игорь надеется умереть и как Иисус не воскреснуть.

***

      — Апельсинов тебе принёс, вот… Витамин «Ц». Знаешь, как полезно? Я вот их Хольту таскал, так он, знаешь, как быстро поправился…       Игорь сжимает непослушными пальцами белую простынь и ровно дышит через нос, разглядывая точно такие же белые стены палаты. вдох выдох вдох выдох вдох . . .       — А Юля… Юля завтра обещала зайти. Сказала мне, что непременно зайдёт. А мне она врать не станет, мы же теперь друзья, правильно?       Голос Димы звучит неразборчиво, как если бы тот стоял в соседней комнате. Только вот Дубин стоял совсем рядом, у постели, сжимая в руках по-дурацки глупую сеточку апельсинов.       Какая Юля? Какой Хольт?       Игорь скользит глазами по персиковым шторкам, плотно закрывающим окна; разглядывает кривую трещину на полу. И ещё одну. И ещё…       — Вот... Всё вроде рассказал. Ну... Я пойду тогда? А ты обязательно ешь апельсины! Поправляйся, Игорь. Ладно?       А Игорь молчит. Он смотрит в пол и не прощается с Димой, слыша только как тот, шлепая ногами, выходит за пределы палаты. Ведёт взглядом вперёд и вперёд, пока не натыкается на начищенные до тошнотворного блеска чёрные туфли.       — Интересно, — весело хмыкает доктор Рубинштейн, стоя в углу. Он нетерпеливо перекатывается с пятки на носок, прячет руки в карманах, расплываясь в тошнотворной, как и его туфли, как и весь он сам, улыбке. — Очень занятно! Отдыхайте, Игорь.       «Отдыхайте, Игорь», — горько фыркает про себя Гром, отворачиваясь от доктора лицом к стене.       Какой же тут, блять, отдых... Какой же... (он чувствует, как к плечу прикасается чья-то ледяная рука. слышит, как снова закрывается, только теперь за Рубинштейном, дверь.)       О каком отдыхе может идти речь... (рука на плече больно сжимается, и Игорь, судорожно выдыхая, резким, насколько позволяет слабое тело, движением разворачивается обратно, встречаясь лицом к лицу с янтарно-оранжевыми глазами.)       ...когда игра и не думает заканчиваться?