Осознание

Саша почувствовал, как в затылок упёрлось холодное дуло пистолета. Он сглотнул, но всё также остался стоять там, где остановился. Да пусть хоть застрелит. Пусть хоть натравит собак. Пусть. Но плясать под его дудочку Туз не собирался. Лейтенант сзади нетерпеливо рыкнул: — Я долго буду ждать?! — дуло больно боднуло его в спину. Это развязало Саше язык. — Зря стараешься, Лейтенант. Меня отпустят, — и Саша искренне в это верит. Разве поставят его к стенке, не разобравшись в чём дело? Но похоже Лейтенант не был с ним согласен. И соглашаться не собирался. Он с ехидством хмыкнул. Так, как умеет только он. — Отпустят его, вы посмотрите.. — НКВД-шник неспешными, каждый отдавающий хлюпающий звук, шажками, обошёл его, взглянув в хмурое лицо. — Очнись. Брови Саши двигаются вверх, рот приоткрывается в негодовании, но вскоре это чувство рассеивается прахом, стоит Лейтенанту открыть поганый рот: — Ранее осуждённый, чудом ускользнувший от ответственности, так ещё и при свидетелях совершённый преступление военного времени дезертир. В суде отмахнуться, — Мамку не успеешь позвать... Сашу будто обухом ударило по голове — очнулся. Сердце словно из груди перепрыгнуло в уши, ошалело стуча, пробуждая. Саша опустил взгляд, невольно отвёл его в сторону, сжал губы в белую полосу и тут же отдернул себя — не время разводить панику. Лейтенант прав, но это не делает его правым во всём. — Ну долго мы тут кисель будем разводить? Саша выпрямился, посмотрел на НКВД-шника взглядом затравленным, испепеляющим и отвернул голову прямо. В последний миг — Саша чудом заметил — на лице мужчины появилась нахальная эмоция: видимо, увидал, как руки дрожат. Около глаз его выступили морщинки. Не добрые, как бы показалось, а надсмехающиеся, дурак лишь не увидит. Выбкараемся, думал Саша, залезая в вагон, помогая себе ногами. Лейтенант последовал следом, немного погодя. Следующие полчаса прошли сумбурно: после того, как они забрались на поезд, Саша забился в угол, а Лейтенант Рыков с трудом закрыл дверь вагона и тоже подполз к одному из противоположных углов. Поезд тронулся. Саша много о чем успел подумать: о Мишке, о утреннем киселе, о свободе. Всё это родное, простое, чистое. Всё это то, о чем необходимо думать. А если и не думать, то мечтать. Это как потребность в базовых вещах: в пище, воздухе. Но Мишка, утренний кисель и свобода на другом конце области. Все эти мысли никак не были связаны с тем, о чём он думал позже. А позже было вот что. Колёса поезда ритмично постукивали, как и сердцебиение Саши. Он пытался так себя отвлечь — считал стук колёс. — «Три... Четыре... Пять...» — как тогда, в светлом прошлом, за несколько мгновений до собственного четырнадцатого дня рождения, он считал, сбивался и начинал заново. Лейтенант замолчал, да и Бог знает, чем он там занимался, в темноте той. Тузов был сам собой занят в то время, когда гул колёс занял другой шум, также знакомый, как и родная мама. Самолёт. Саша напрягся, подтянулся телом и, совсем позабыв о своей беспомощности в темноте, взглянул на место, где уселся Рыков. В том месте послышалось тихое копошение. Тоже, походу, услышал...