Тихий омут

      В течение недели Мисс Блуми изменилась до неузнаваемости. Маска, в которой её увидели в первый школьный день, была разбита, растоптана, сожжена, а прах развеян по ветру. Её стали считать частью команды Сёркл и Тавель, учителя и ученики шарахались от неё так же, как от тех двоих, старались убраться с прохода, когда слышали стук каблуков. Во время расправы над очередным двоечником, она бежала первая, как умелый шеф-повар шинкуя мясо на мелкие кусочки. Она уже попробовала на вкус человечину, уже пробовала готовить из неё. В холодных глазах не читалась больше приветливость, один их взгляд повергал в липкий ужас, который преследовал смотрящего ещё долгое время. Дома она продолжала свою кровавую деятельность, в поисках способа получить наконец-то от этого тот самый кайф, который, как ей казалось, неминуемо должен быть, если найти правильную жертву и правильный способ умерщвления. Но вот уже второй человек, третий, и всё что после них остаётся - какое-то мимолетное, секундное удовольствие. Это стало частью рутины: найти, доставить, пытать, разделать, а после унести поочередно части в разные места. Иногда ей хотелось, чтоб её наконец нашла полиция. То, что она устраивала в этой темной комнате не удовлетворяло её, но остановится она не могла. И каждый раз после очередной уборки, заходя в душ, пыталсь смыть с себя гадкое чувство, затем смотрела в зеркало на эти холодные потухшие глаза. Вдруг Блуми показалось, что отражение дрогнуло. Она подняла взгляд, и увидала перед собой свою прошлую версию. Какой же она казалось чужой, потусторонней. Отражение, улыбаясь, наклонило голову на бок. Голос из-за заркала не был слышен, но по губам можно было отчётливо прочитать — "Блуми, будь хорошей девочкой". В следующее мгновенье на пол уже падали сотни осколков. Она схватилась за голову, закричала то ли от страха, то ли от щемящего в голове омерзения, после чего оперлась на стену и медленно сползла на пол.       Неприятные чувства не отпускали её и в школе. Единственное, что могло помочь отодвинуть их на второй план и хоть ненадолго придти в себя, были будничные разговоры с теми двумя, к кому она не чувствовала неприязни. Она привыкла к громким, иногда смешным, а иногда не очень приколам Сёркл, привыкла, как часто Тавель забегает на перемене в кабинет "на поболтать". Полиглотка могла рассказать очень много интересного, и Блуми старательно всё выслушивала, изредка задавая вопросы. — Хм, а как вообще получилось, что вы знаете столько языков, сами учили, или вас заставили? И какими вы вообще владеете? В школе ведёте английский, французский, немецкий, но знаете ведь больше. — Да как-то самой захотелось. Понимаете, в каждом языке есть отпечаток характера, разные языки можно использовать под разное настроение и под разные цели. Например, на немецком отдаются приказы, на русском ругаются, на японском просят прощения, на латыни вызывают дьявола, но я в основном только пугала ей вредных бабулек у подъезда. — А для чего же французский? — Хмм... Я ещё не задумывалась об этом, в самом деле интересно.       На деле же Тавель прекрасно знала, зачем ей французский. Но говорить об этом было пока рано. Её беспокоило происходящее с Блуми: жестокость, оно, конечно, хорошо, но теперь её движения становились дергаными, она оглядывалась на каждый шорох, будто ждала засады, постоянно выглядела как на иголках. Больно было видеть всё это. Тавель тянуло непонятным чувством к маленькой убийце, хотелось ей помочь, обнять, успокоить. Пока рано, пока ещё рано.       Молчание затягивалось, становилось неловким. — Хм, а вы знаете что-то по-французски? — Ой, да что я могу знать. Разве что все эти "мерси", "сильвупле", "парле ву франсэ". Можете сказать чего поинтересней? Может, буду где-нибудь хвастаться своими познаниями. — Что б такого придумать... Chérie, je vous aime de tout mon cœur, et je prie Dieu de vous rendre la pareille un jour. — Ахах, я ни единого слова не разобрала, но звучит красиво.       Возможно, увидев эту фразу на бумаге, Блуми смогла бы частично понять, о чём речь, но в этом и весь шарм французского - устное вовсе не похоже на письменное.       Беседа сама собой сошла на нет, и Тавель вернулась в свой класс, где встала у окна и задумчиво постукивала когтями по подоконнику. — Бу! — СЁРКЛ БЛЯТЬ! Не пугай так. Тебе чего? — Да вот смотрю ты мрачная как чёрт перед крестом, что стряслось? Ученики решили резко лучше готовиться к тестам? Ну, чего молчишь, выкладывай, всё равно никому не скажу. — Да что с тебя взять-то... Я насчёт Блуми волнуюсь, плохо ей похоже. — Мда уж, я тоже заметила. Странно, мне показалось, ей понравилось потроха по стенам размазывать. — Это тебе лишь бы кого-то наизнанку вывернуть без причины и следствия, а у кого-то в этом мире ещё есть моральные принципы. — Ээй, я это всё делаю во благо. И если у кого нет никаких принципов, так это у малолетних бездарей. — Ладно-ладно, не заводись. Делать-то теперь что? Не оставлять же её так. И вообще, косвено мы в её состоянии виноваты. — В чём же мы виноваты? Каждый сам за свои поступки отвечает, она могла б не отрывать ему башку, раз с этого так страдает. А на счёт "что делать", так может позовём её позависать с нами в субботу? Всё равно собирались у тебя чиллить, так давай пригласим, а то что она, как не родная? Давно пора бы уже. — Да в твоей рогатой башке водятся иногда дельные мысли, Сёркл. Хорошая идея, позвоню ей, как придёт время.