Поздний ужин

Тик-так. Тик-так. Мерное звучание часов успокаивает сознание, не давая панике и страху завладеть разумом. Тик-так. Тик-так. Это единственный звук, который мне сейчас доступен и который мне поможет. Тик-так. Тик-так. Я иду вперёд и не издаю лишних звуков. Только благодаря часам я не нарушил привычный покой этой квартиры. Тик-так. Тик-так. Часы отбивают жизненный ритм. Окно было открыто настежь. На улице стоит летний ночной зной, вентилятор от него не помогает, а кондиционер, видимо, здесь не установили. Тёплый ветер треплет прозрачную штору, а лунный свет освещает всё больше открытых окон. Я схватился руками за подоконник и лёгким движением оказался внутри. Окно выходит на гостиную. Маскитной сетки или решётки нет, а значит нет кошек или птиц, которые могли бы помешать мне. Остаются собаки. Я принюхался и спустился с подоконника одной ногой, тихо и мягко касаясь пола. Фу, крошки. Похоже тут никто не мыл полы. Пахнет чёрным чаем, имбирём и лимоном. Видимо житель квартиры болеет. Если принюхаться ещё сильнее, то можно почувствовать горький запах лекарств. Это уже неприятно, но всё же пойдёт. В моей ситуации особо привередничать не приходиться. Главное что собак здесь тоже нет. Ступив второй ногой на пол я стал тихо пробираться по комнате. Штора-призрак еле касается кожи моей ноги, щекоча её, а тёплый ветер привносит в эту комнату запах с улицы: сигаретный дым, голубиный помёт, вонь со свалки. Я аккуратно делаю первые шаги, пробуя половицы, не будут ли скрипеть. Сделав ещё шаг, убедился, что пол точно давно не мыли: моя кожа соприкоснулась с чем-то липким и склизким. Начинаю жалеть о том, что забрался в это окно. Сделав ещё пару шагов, я обратил внимание на мерный звук. Часы. Они тикали, как те старые часы с маятником и кукушкой каждый час. В детстве я безумно боялся этой кукушки, но стук часов и качающийся маятник меня завораживали. Я делаю следующий шаг и прохожу мимо стола: скатерть неровно лежала и, кажется, пропитана какими-то соком или газировкой, бутылочки с микстурами, пустые и полупустые, валяются на ней вместе с упаковками из под них, а рядом стоит стакан с уже давно остывшим чаем. Делаю ещё шаг и приближаюсь к порогу из комнаты. Двери здесь нет, хотя судя по торчащим петлям она здесь подразумевалась. Свет луны ещё освещал эту комнату, пропахшую лекарствами и сахаром, и падал на стену прихожей, в которую сразу входишь из гостиной. Переступая парог я всё лучше слышу тиканье часов. Тик-так, тик-так, прямо как в детстве. Посмотрев налево я увидел дверь, что ведёт в туалет, рядом, вероятно в ванную комнату, а дальше должна быть кухня. Значит справа находится спальня. Я поворачиваюсь направо и медленно погружаюсь во тьму, шагая тихой поступью кошки. Крошки с пола впились в мою кожу, и у меня так и саднит желание вымыть их и продезинфицировать. Проходя мимо верхней одежды чую запах сигарет и дешёвого алкоголя. Это меня начинает ещё сильнее раздражать. Сначала лекарства, потом алкоголь и табак. Но принюхавшись понял, что это чужой запах, не хозяина квартиры. Значит здесь несколько людей? Это рискованно, но не так страшно. Тихо ступая дальше я отчётливо слышу движение маятника. Тик-так. Тик-так. Большие настенные часы из красного дерева, резные и лакированные. Циферблат под стеклом, часовая и минутные стрелки металлические и подкрашены так, будто покрыты позолотой. Секундной стрелки нет. Возможно обломилась? Подойдя к ней ближе я протёр пальцем по краю выреза, собрав горстку пыли. Здесь давно никто не убирался. Часы пахнут старостью и трухой. Кажется они не всегда были в этой квартире. Тик-так, тик-так. Маятник меня часто увлекал. Он меня гипнотизировал (хотя это невозможно) своей формой и серным непрекращающимся движением, а звук лишь усиливал эффект. Я мог бы стоять вечность, вслушиваясь в это тиканье и наблюдая, как время утекает всё дальше и дальше. Тик-так, тик-так. Мне нужно собраться с мыслями и идти дальше, в спальню. Я с неохотой отвёл взгляд от часов. Время четверть второго ночи, а значит кукушка ещё не скоро явит себя этому миру. Детские страхи никуда не исчезают, просто мы учимся их контролировать. Поэтому я делаю глубокий (бесполезный) вдох и тихо ступаю в сторону полуоткрытой двери спальни. Подойдя ближе я стал принюхиваться: теплый воздух, выходя из комнаты, доносил до меня запахи пота, тех же лекарств и чая, ментола и какого-то едкого запаха освежителя воздуха. Поёжившись от этой какофонии ароматов я протянул свою руку к двери. Мои пальцы легонько коснулись старой лакированной, во многих местах облупившейся, двери, и та легонько качнулась в сторону. Скрип. Эта уродская дверь издала ужасный мерзкий звук. Если бы у меня были уши как у собак я бы их тотчас прижал к голове. Ощущение будто этот скрип заполнил каждый атом воздуха этой квартиры и с невыносимым шумом вырвался на улицу, оглушая пустую улицу. Я замер в ожидании. Дверь остановилась и лишь тиканье часов продолжало свою работу. Простояв где-то с минуту я наклонился в проход комнаты проверить, не проснулся ли больной. Кровать стояла вдоль стены с дверью слева, односпальная, без изголовья. На ней валялось тело в позе “как кинули, так и лежу” в трусах и в одном носке. Одеяло и подушки покоились на полу в разных углах. Хозяин спальни глубоко и спокойно вдыхал и выдыхал воздух, кажется сон его не могло потревожить ничто на свете, так что скрип старой двери не имел и шанса. Убедившись что всё ещё остаюсь незамеченным, я ступаю в комнату всё тойже тихой поступью. Тиканье часов бьёт мне в спину, пытаясь успокоить. Сосредоточившись на нём ушами и на человеке в постеле глазами, я тихо и быстро добераюсь по пыльному ковру к кровати. В комнате так же приоткрыто окно, но плотные чёрные шторы почти полностью закрывают их, оставив лишь небольшую щелку для воздуха и света луны. Парень, лежащий на мятой простыне (не первой свежести) обращен лицом ко мне. Его влажные от пота волосы прятали его глаза, рот был приоткрыт и дышал он через него. Чуть наклонившись к нему я понял, что наш больной простыл, но уже почти поправился, остался лишь лёгкий насморк и, скорее всего, кашель, так как при выдохе слышны хрипы. Отпрянув назад я вновь окинул его взглядом: тело не тощее, питается скорее всего терпимо, но овощи и фрукты не частые гости в рационе, к спорту явно не тяготеет. Одним словом — студент. Квартира съёмная, а учебники и ноутбук говорят о том, что он студент гуманитарных наук. Медики себе такой роскоши, как сон, позволить не могут, а айтишники при себе держат больше одного древнего ноутбука. Снова наклонившись к нему я смог разглядеть сквозь мокрые волосы длинные ресницы. Его теплое дыхание ополяло мою холодную кожу, а капли пота медленно стекали на уже пропитавшиеся простыни. Всё же он не так плох, как я подумал о нём в первый момент. Та куртка явно не принадлежит ему, а в доме больше нигде не пахнет этими непотребствами, как от прихожей. Дверь была открыта нараспашку, так что я всё так же мог отчетливо слышать тиканье старых пыльных часов. Наверное сейчас уже почти два часа, а значит скоро кукушка прогремит на всю квартиру. Осталось совсем немного. Я облизнул сухие губы. Кончики пальцев пулсировали так, словно иголки вырвались из под кожи наружу. Я сделал глубокий шумный вдох, и квартира наполнилась звуками старого механизма, что исправно работает долгие годы. Парень дернулся в пастели и приоткрыл сонные глаза. Я устремил свой взор на него. Мы смотрели так друг на другу, пока кукушку кличила о том, что сейчас до сих пор глубокая ночь. Свет всё так же плохо проникал в эту комнату, поэтому ему сложно разглядеть мои черты лица. Но по учащающемуся пульсу и дыханию, я понимаю, как быстро он осознал, что ему не кажется. Когда кукушку умолка, резко стало тихо, только мерное тиканье оповещало о том, что время идёт своим чередом. — Ты.. Кто? — спросил он меня таким голосом, будто только что бежал марафон в десять километров. А я лишь улыбнулся, наклонив голову чуть в сторону. Он приподнялся слегка с постели, но не двигался, смотря мне в глаза. — Сл-лушай, у м-м-меня нет, ни-никаких ценностей, — заикаясь снова произнёс он, — тебе бы в какую-ниб-б-будь другую к-квартиру заглянуть. Какой забавный. Самое ценное я уже нашёл, меня вполне устраивало и качество и количество, так что сегодня мне незачем больше лазить по другим квартирам. Я протянул к нему руку и провел пальце по его щеке. Влажный. Он тут же дёрнулся от моей холодной руки и ещё более напуганными глазами смотрел на меня. Он не мог разглядеть меня так, как мог сделать это я. Его зрение слабо, его сила немощна, а ум оставляет желать лучшего. Но всё же инстинкт есть инстинкт. Он нужен всем, чтобы живой организм мог спасти себя от верной гибели. — С-слушай, давай ты п-п-просто уйдёшь, а? Я не по м-мальчикам, к тому же б-болею, да и т-ты д-думаю не захочешь чем-то заразиться, да ведь? А я никому не с-скажу, что ты тут б-был, правда-правда, — протараторил он, состроив максимально невинное лицо. Забавно, что второе, что ему пришло на ум, это то, что я пришёл за его телом. В некотором роде он прав, но причины совсем иные. Я улыбнулся. Я присел одним коленом на край кровати, а он отодвинулся к стене. Нет, чтобы убежать, пытаться защищаться, отбиться, кричать во всё горло. Не то чтобы у него были шансы, но так хотя бы интереснее. Однако страх его почти полностью парализовал. Он ухватился за край простыни, что потянул за собой и мял в своих тонких пальцах. Всё тело его было напряжено, глаза округлились, а рот все шумно вдыхал и выдыхал. Я залез на кровать обеими ногами и вот уже почти вплотную сидел перед ним, всё так же, как змея, уставившись ему в глаза. Наш зрительный контакт не прерывается: в его глазах страх и смятение, в моих победа и удовлетворение. Я приблизился к нему настолько, чтобыы снова ощущать его горячее дыхание. Я аккуратно провёл пальцем по плечу, двигаясь к шее. По его коже пошли мурашки. Он нервно хихикнул. — С-слушай, это же М-макс тебя п-п-подкупил, да? Он тот ещё п-придурок. Д-давай мы просто скажем ему, что у н-него всё вышло, разыграть меня, а т-ты просто уйдёшь, ладно?, - он сглотнул, а мне нравилось слушать его догадки. Макс это вероятно его приятель из универа. Интересно, это его куртка висит в прихожей? Но спрашивать я не стану. Я снова потянулся к его шее, но на этот раз не одним лишь пальце. Я провел ладонью по его кадыку, обвел яремную ямку и вернулся обратно по напряжённым жилам к подбородку и ухватился за него, приподняв его лицо. В воздухе витал всё тот же ужасный сладковато-горький запах освежителя и всякие ароматы с улицы. Но постепенно усиливался и другой запах, более приятный. Я провел большим пальцем по его влажным и дрожащим губам. Сначала по нижней, потом по верхней. Проведя полный круг я приоткрыл нижнюю губу, обнажив ряд его нижних зубов. На удивление они были целыми. Значит питается он лучше, чем я предполагал. Или же хорошая генетика. Неприятного запаха изо рта нет, если не считать того, что с последней трапезы он не чистил зубы. Когда я хотел засунуть палец ему в рот, он отпрянул и отвернул лицо. Но не убежал. Сладкий запах, что вначале был нежным и ненавязчивым стал распространяться сильнее, становясь более терпким и тяжёлым. Какой забавный юноша. Он закусил губу, которую я только что обследовал, и смотрел на меня боком всё тем же взглядом. Интересно, как он видит меня в этом мраке? Наверника воображение что-то дорисовывает. Я прильнул к его шее, слегка коснувшись холодными губами, от чего он вновь дёрнулся, а потом в воздухе мелькнул салоноватый запах. Кровь. Он прокусил свою губу. Я взял его лицо своими руками и, улыбаясь, направил его взор ко мне. — Не.. Не надо. П-пожалуйста, — словно силы на последнем издыхании произнёс он. А я прильнул к его губе, снова лизнув, поглощая бусинки красного цвета. Соленая кровь быстро охлаждается на поверхности коже, если она выходит из мелких сосудов. Но вкуса она своего не теряет. Слизнув вытекшую кровь я присосался к маленькой ранке и стал высасывать из неё кровь. А юнец впился в меня своими тощими руками. Я повалил его на спину и не сумев уже стерпеть решил заняться не только раной на губе, но и его языком. А запах тем временем усилился настолько, что у меня чуть ли глаза не слезились. Я проник языком в его рот, оглаживая его влажную полость. Он трепыхается и бьёт меня руками, но я бы не сказал, что он сильно сопротивляется. Оставив его рот в покое я снова посмотрел в его глаза, дав ему вдохнуть воздух полной грудью. Его промежность была тверда и горяча. Мне не нужно было на неё смотреть, чтобы знать это, ведь запах возбуждения всё говорит сам. Я прошёлся рукой по стволу сквозь бельё, и тут же его ладонь схватила мою руку. Другой он прикрывал лицо и что-то хныкал себе под нос. И что же, ты думаешь, я стану слушать твой бубнёж? Я стал стягивать бельё, обнажив его горячую плоть. Размеры внушительные, во всяком случаи в сравнении с его телом, кажется будто непропорционально большие. Генетика. Проведя пальцем от головки до основания, я слежу взглядом за его лицом. Он так смущен и напуган. Другой бы уже вырывался, я думаю даже ударил бы меня. — Ах… Ты бы.. М-мог б-бы.. Прошу.. Н-не надо, — пытаясь что-то выдавить из себя он постанывал. Лицо его было наверняка красным. Даже с моим зрением сложно это разглядеть, однако кровь приливает не только к его члену. Я обхватил его рукой и стал медленно водить вверх и вниз, от начала и до конца. А он дрожал, дергал ногами и слегка двигался бёдрами, то в мою сторону, то от меня, будто сомневаясь убежать или остаться. Я ускоряю движение, и выдохи из его рта доносятся громче; я замедляюсь, и он становится спокойнее, не так дёргается. Проведя пальцем по головке, собрав предэякулят, я размазал его по всей длине. — Хватит! П-прошу, — он схватил мою руку своими горячими пальцами. Слёзы так и льются из его глаз, смешиваясь с потом на его лице. Ветер уже давно перестал задувать с улицы, а температура воздуха только повышается. Он был весь мокрым, от жары и от жара. Я приблизился к его лицу и слизнул одну из слезинок. Солёная. Он отшатнулся в сторону, продолжая хныкать. Это было не в моих планах. Его кровь горяча, она кипит в его венах. Она должна быть невероятной на вкус. Обычно я пугаю людей до того, что кровь отливает от лица и губы синеют. Такая кровь терпима, но не вызывает восторга у гурманов. Я же не имею права сейчас гнушаться выбором. Однако, почему бы мне не сделать моё блюдо вкуснее, используя специи и приправы. Немного ласки пальцами для терпкости, лёгкое посасывание для сладости, нежное покусывания для остроты. Он влажный и не только от пота и слёз. Он держит меня своими руками, прижимая мою спину к его ногам. То стонет, то плачет, то молит прекратить, то снова стонет. Я обвиваю языком его член и чувствую как он во рту сокращается. Нет, такое блюдо готовить быстро нельзя. Я остановился и навис над ним. Он был удивлён, но обессилен и ничего не мог сделать. Его глаза блестели от слез и говорили “почему ты остановился”. Я наклонился к нему, притянув его к себе за бедра. Он всё ещё лежал на смятой пастели, но ноги его обхватили мою спину, а член касался моей футболки. Я прильнул губами к его шее. Жилистая и гладкая, солёная и влажная. Я оставляю засос то в одном месте, то в другом, пока шея не покрывается красными отметинами. Люди любят их оставлять словно метку, мол этот человек уже занят. Мы тоже так делаем с людьми, чтобы другие не покусились на нашу еду. Закончив с шеей я приступил к губам. Ранка уже успела затянуться, так что я сделал новую, сильнее покусывая нижнюю губу, наполняя его рот его же кровью, слизывая и посасывая. Он то отсраняет меня руками, то прижимается своим лицом ко мне. Его промежность трётся снизу об мои шорты, заставляя и меня почувствовать эту твёрдость. Оторвавшись от его губ, я посмотрел ему в глаза. Когда небольшой лучик света полной луны попадал ему на радужку, то его глаза напоминали янтарь. Человеческие глаза воистину красивы. От того и ценятся в наших кругах. Особенно зелёные и карие. Я провел языком по его щеке, а одной рукой спустился по животу к самому низу. Думаю и мне пора получить долю разрядки. Я стянул с себя шорты и схватил своей рукой обе наши плоти. Обе склизкие, пульсирующие и горячие. Редко когда часть меня бывает горячей. Такова моя природа. Он продолжает стонать и двигаться в такт движения моей руки, приобняв меня за шею одной рукой. Я продолжаю целовать его кровавые губы, а потом в какой-то момент он поддёргивается в недоумении и страхе. — П-погоди, что это? — он смотрит вниз, на наши промежности. В темноте он не сразу понял, но ощущения его не обманули. Мой член слегка отличается от его: он узкий к концу и имеет маленькие отростки по бокам, по 5 штук слева и справа. В зависимости от возраста их может быть больше или меньше. А ещё он изгибается, чем-то похоже на толстую и короткую щупальцу. Я улыбнулся ему, положив свою ладонь на его горячий орган. Хоть парень и напуган, но возбуждение никуда не ушло. Тебе ведь любопытно попробовать нечто, что никто другой не испытывал, правда? Я придвинулся к нему и снова соприкоснул наши органы вместе, и мой член своими отростками схватил его. Если сравнить размеры, то он мне совсем немного уступает. Мне даже не нужна рука, что бы могли оба почувствовать трение и движение. Мой член прекрасно справляется с тем, что бы доставить приятные ощущения обоим, вытягиваясь и двигая отростками, то сжимая, то разжимая твой. Я вновь наклонился к тебе, схватив твои обе руки, запракинув их над твоей головой. — Это.. Очень странно. Ах.. П-приятно, но ч-что это. У т-тебя игрушка? Т-т-ты всегда её н-носишь с с-со-собой? Ах.. — ты шумно выдыхаешь, снова начиная двигаться в такт. Мой язык проникает в твой рот, сжимая твой язык, обследуя каждый уголок. Ты отвечаешь мне, пытаясь перехватить инициативу. Я приподнял тебя за бедра и, отсоединив свой орган, лишил тебя единственной одежды. Поглаживая твои ягодицы, я уложил их себе на колени. — П-погоди, ты ч-что собираешься д-де-делать, — ты оперся ногами о кровать и попятился назад, но я крепко держу тебя, прижимая твою задницу к себе, — н-не, это уже с-слишком. Д-давай мы на этом остано-новимся, прошу, — словно провинившийся мальчишка ты произнёс последнее слово. Но меня никакими уговоровами не отстановить, иначе мы бы тут до сих пор не лежали. Ты стал сопротивляться сильнее и, кажется, уже действительно не хотел ничего продолжать, но мне это нравится куда больше, чем обычная покорность (хотя я бы не назвал покорностью то, что было несколько минут назад). Ты извиваешься, выдергивая из моих рук то одну, то другую ногу, а я так же легко хватаю их обратно, словно это игра. Пастель уже похожа на побоище, простыня почти лишилась своего законного места, а капли крови стали появляться то там, то здесь. В какой-то момент я смог развернуть тебя лицом вниз и прижать тебя к кровати, надавив на спину. Мне бы всё же хотелось видеть твоё лицо, но так легче тебя удержать. — Отпусти меня, отпусти! — ты хнычешь, словно ребёнок и уже почти не дёргаешься. Я наклонясь к твей щеке, что бы взглянуть на твоё лицо. Оно полно слёз, соплей, пота, крови. Я слизываю несколько капель и выпрямляюсь. Я поглаживаю твою спину, проведя пальцем по позвоночнику, отчего у тебя пробегают мурашки. Немудрено, ведь мои руки всё такие же ледяные. Я провожу пальцем по пояснице и дохожу до разделения ягодиц. Раздвигая их ты заплакал громче и молил о том, что бы я этого не делал, что тебе будет больно и что это всё неправильно. Кажется люди говорят так: больно бывает в первый раз, потом тебе понравится. Но будет ли у тебя это “потом”? Проведя пальцем по дырочке, мышцы его тут же начали сокращаться от холодного прикосновения. Не став долго томить, я провел вверх и вниз своим членом, увлажняя поверхность естественной смазкой и стал входить. На самом деле благодаря моей форме ты не почвствовал утакой боли, как если бы у меня был такой же член, как твой. Узкая часть легко вошла внутрь и я стал постепенно продвигаться вперёд. Мне самому нравилась эта раскатость чувств, что появляется от проникновения. Ты стонешь громче, и мне сложно понять от удовольствия или ужаса, потому что ты уперся лицом в матрас, но твоя спина выгнулась, словно человеческий вид стоит рядом с кошачьим по части анатомии. Когда я вошёл полностью, то лег на твою спину и вцепился зубами в шею. Ты крикнул. — Больно! Ты больно кусаешься! — конечно, так и надо. А после ты стал прижиматься ко мне своим задам, растапыривая ноги. Мне необязательно двигаться вперёд и назад, ведь я могу шевелить им внутри, извивая и вытягивая свой член, растягивая отростки по его бокам, что бы они плотнее прижимались к стенкам прямой кишки. Тебе будет приятно и так. На сколько это нетрадиционно по стобальной шкале? Я продолжаю кусать твою шею, оставляя следы зубов, но не прокусывая до крови, а ты всё дёргаешься, стонешь, двигаешься в такт своего собственного ритма. Внутри тебя очень горячо. Когда ты хладнокровный, ощущение тепла другого тела чувствуется иначе. А когда вы находитесь так близко, то кажется, будто ты сейчас расплавишься. Ты сжимаешь меня, пытаешься забрать больше, как можно глубже, хотя совсем недавно плакался, что это неправильно, чтобы я остановился. Я покусываю твою спину, скребу ногтями по коже твоих плеч. Твои мокрые волосы прилипают к шее, и мне каждый раз приходится пробираться сквозь них, что бы укусить лакомый кусочек. Жара становится невыносимой. Я провожу руку под тебе и касаюсь твоего члена. Обхватив его, я интенсивно двигая вверх и вниз, от чего ты больше прежнего напрягся. Мне становится дурно от твоих криков, от твоих жидкостей. — Ах, ещё.. С-сильнее, п-прошу, — ты давишь на меня своим задом, и мне понятна твоя просьба. Я отпускаю твои руки, приподнявшись на колени, я обхватываю руками твои бёдра. Первый толчок взывал во мне желание уничтожить всю эту дрянную квартиру. А ты изогнулся и вскрикнул. Думаю, такое соседи могут услышать в этих старых панельных домах. Я продолжаю, постепенно ускоряясь. Кровать неприятно поскрипывает, но я не отвлекаюсь на этот изъян, продолжаю входить в тебя всей длиной. Я снова чувствую, как ты приближаешься к пределу, но я ещё не показал тебе всё. Остановившись, я вошёл медленно и глубоко. Внутри тебя тесно и горячо, влажно и липко. Я вожу своими отросткам по стенкам, заставляя тебя хныкать не переставая. Ты нетерпеливо ёрзаешь задам, прося большего, и сейчас ты это получишь. Некоторые орагны нашего вида не похожи на ваши, хотя и имеют ту же функцию. И форма члена это не единственное, чем мы выделяемся. Внутри тебя я разделяю свой орган на три части, выпуская все глубже шип, который был спрятан всё это время. Нет, он не проткнёт насквозь, но пройдёт так далеко, что тебе ничего не останется как только умолять меня не останавливаться. Давя на стенки раскрывшимеся частями, что именуются нежно “лепестками”, я дарую тебе доселе неизвестные никому из людей ощущения. — Ч-что это?! Внутри, ахх, м-много.. Заполнено.. Рас-сширяется.. Ах, — ты выкручиваешь ноги и руки, но всё так же прижимаешься ко мне, нежелая прекращать. Я прижимаю тебя к себе, держа за бедра. Мне нравится мять твою кожу, сдавливая её сильнее. Наверняка останутся синяки. Я провожу ногтями вдоль спины, завожу свои руки тебе за грудь и с силой вставляю тебе глубже. Мой шип упирается в стенку, отчего ты чуть ли не теряешь сознание (удовольствие или шоковая боль?). Я кусаю тебя за шею, продолжая обследовать шипом твои внутренности, а стенки расширять и сужать своими “лепестками”. Я кусаю тебя уже не так нежно, как до этого. Кровь ощущается на моём языке, и я впиваюсь в маленькие ранки. — Ах, больно.. Н-не кусайся…ах, т-так больно, — пытаешься остановить меня словами ты понапрасну. Я повышаю давление внутри тебя, а шипом пробираюсь дальше, снова упираясь в стенку кишечника. Ты согнул ноги в колени и ступнями уперся мне в зад, отчего я сильнее прижался. Мой шип блуждает внутри тебя, постоянно пробивая заветную точку, от которой ты содрогаешься. Я кусаю твою холку всё жёстче, кровь тонкими струйками, смешиваясь с потом, стекает вниз на матрас, а я слизываю её и всасываю. Она горяча. Ты шумно выдыхаешь, слегка приподнявшись, на сколько это было возможно в такой позе, уткнувшись лицом в матрас. Все звуки стали приглушенными. Ещё чуть-чуть. Ты сам двигаешься, что шлепки о кожу кажутся единственным, что здесь звучит, не считая скрипа кровати. Ты сам взял себя за член левой рукой, а правой опирался на матрас. Я привстал и снова стал держать тебя за бедра, усиливая толчки. И вот, ты выгнулся ко мне, запрокинув голову, громко прорыча. Сперма тонкой струйкой брызнула несколько раз под тебя, а я внутри был сжат твоими конвульсиями экстаза. Ещё минута и ты снова лег животом на матрас, тяжело дыша. Теперь я постепенно слышу звук тиканья часов и редкие проезжающие машины за окном. — Как.. Жарко, — еле произнёс ты, — пить.. Хочется. Да, мне тоже. Я прильнул к твоей кровоточащей шее, нежно лизнув каждую рану. Ты погладил меня по голове, словно я твоя самая любимая собака, а ты уставший, но любящий хозяин. Поглаживая тебя по спине, ты нежно выдыхаешь, словно котик хочет замурлыкать. Я всё ещё внутри тебя и ощущаю твой жар. Я нежно кусаю твою шею, а часы отсчитывают ровный ритм. Тик-так, тик-так. Сердцебиение приходит в норму, и ты дышишь всё спокойнее и ровнее. Тик-так, тик-так. Я кусаю тебя за шею сзади, а ты пытаешься меня остановить своей рукой. Тик-так, тик-так. Мои клыки глубоко в твоей вене, а шип внутри тебя начинает пробивать кишечник, от чего ты вновь согнул ноги в коленях и истошно вопишь, схватив меня за волосы. Тик-так, тик-так. Мои клыки глубоко вошли в твою плоть, разрывая мышечную ткань. Тик-так, тик-так. Я двигаю бедрами, расширя тебя изнутри, позволяя шипу пробираться дальше сквозь простату к другим органам. Тик-так, тик-так. Ты извиваешься, кричишь, просишь перестать, из рта течет слюна, а вся пастель испачкана кровью, что выходит из тебя. Тик-так, тик-так. Пульс участился, твоё сердце бьётся с бешеной скоростью, я делаю новый укус сбоку и прокусываю сонную артерию. Кровь заливает всю грудь. Тик-так, тик-так. Мой шип пробивает желудок и проходит сквозь печень. Ты хрипишь и дергаешься, не в силах прервать сей процесс. А я высасываю твою кровь, прогрызая тебе яремную вену. Тик-так, тик-так. Словно время ускорилось, твой пульс неровный и частый, а при попытке дышать ты издаёшь хрипы. Кровь заливает глотку. Шип пробивает диафрагму и направляется по пищеводу наверх. Кровь вырывается из твоей глотки, тебя бьют конвульсии, ты задыхаешься. Кровь пропитала матрас, сделав его бурым, смешавшись с потом и спермой. Ку-ку, ку-ку, ку-ку. Луна сместилась, и теперь луч света падал на стену справа от кровати, скрывая кровавую картину. Снова подул прохладный ветер, но воздух был так горяч, что он почти не ощущался. Кукушка огласила три часа ночи и снова послышался мерный звук маятника. Ещё слабо слышался клокочущий звук, слово какой-то мешок с жидкостью лежит с дыркой и воздух постепено выходит вместе с этой жидкостью. Ты обмяк, твои глаза открыты, голова лежит на боку. Кровь, липкая и тягучая, покрыла твои ноги, живот и грудь, она пропитала твои влажные от пота волосы. Я выпил ещё из пульсирующий вены в шее, пока она не перестала литься. Мой член всё ещё внутри тебя, и я продолжаю двигаться в свой такт, потому что я единственный здесь, кто ещё не кончил. Хлюпанье от крови и смазки эхом отражаются от старых стен комуналки. Я вгрызаюсь в твою шею, отдирая куски горячей плоти. Скоро ты начнёшь разлагаться и этот аромат заполнить всю тесную комнату, струйкой выходя из открытого окна. Я ускоряю движения, пробивая шипом всё больше твоих органов, что заставляет оставшуюся кровь вытекать из твоего рта стремительнее. Приподнявшись в экстазе я впиваюсь когтями в твою спину, прорывая верхнюю часть кожи, и новая порция уже стоячей крови вытекает на матрас. Моё семя внутри тебя, но выходит вместе с кровью из твоего рта, медленно, постепенно. Я бы понаблюдал за тобой, как кровь превращается в чёрную густую жижу, источая резкий запах. Как ты покрывается синюшными пятнами, а кое-где вздуваешься. Мой шип возвращается, проходя через ещё теплые органы обратно. Теперь, когда я удовлетворил и свой голод и свою похоть, можно возвращаться домой. На улице светает. Зарево огнём обдаёт новый день, говоря о том, что жара неминуема этим летом. Лёгкий ветер щекочет кожу, освежая последней прохладой ночи. Я сижу на окне и слушая тиканье часов, доносившееся из прихожей. Кровь засохла на моей одежде и лице, к ногам прилип сор с пола, а волосы влажные от чужого пота. Но это не важно. Теперь, когда я сыт, я могу отправиться в свой дом и принять душ. Руки так и зудят. Хотя немного жаль, что произошло всё так. В следующий раз стоит воспользоваться руками. Нет лучше ощущения, чем забрать всё своими руками.