И жили они долго и счастливо…

      Когда Бакуго поцеловал Мидорию, внутри его живота словно взорвали радужный фейерверк: чувство эйфории и адреналина зашкаливали, перед глазами плясали радужные искры, и казалось, что возможно победить весь мир, ведь он целует того, о ком мечтал все эти годы.       Когда Изуку впервые целует Кацуки, он чувствует странное покалывание на губах, и медленно этот зуд распространяется от лица, которое Кацуки держит в грубых ладонях, вниз по шее. Этот зуд похож на то, будто окунулся с лицом в муравейник или упал всем телом в крапиву, или уснул возле воды и теперь его покусала пара сотен комаров. Изуку жмурится и мечтает, чтобы момент, когда он наконец целует того, о ком мечтал все эти годы, не был омрачён чем-то столь странным. Он жмурится и надеется, что Кацуки не заметит странного поведения с его стороны. Но давайте будем честными, едва ли Бакуго мог бы назвать себя знатоком Изуку, если бы не понял, что что-то идёт не так.       — Эй, ты чего? — оторвавшись от нежных губ, удивлённо шепчет Кацуки, вглядываясь в родное лицо.       Изуку, смущенный тем, как быстро его раскрыли, отводит глаза и чуть чешет кончик носа, пряча одно смущение за другим.       — Просто… я так счастлив…       В подтверждение своих слов Мидория бросается на шею опешившего Бакуго и начинает заливисто смеяться, ведь Кацуки отрывает его от земли собираясь или покружиться словно принцессу, или применить боевой прием, чтобы ударить кучерявую голову о землю. В любом случае, это действительно отвлекает от жжения.       Бакуго чувствует, что любое отстранение, ощущается физически, и в момент, когда он отпускает руку от лица Изуку, в груди начинает зиять дыра. Ему нужно касаться, нужно зарываться носом в кудри, накрывать мужественную грудь своими ладонями, обнимать в попытке растворить их тела и смешать в единую человеческую субстанцию. Ему просто нужно почувствовать, что Изуку здесь, с ним, во всех возможных вариантах этой фразы. Поэтому стоит ощутить приятный вес чужого тела на себе, Бакуго словно сходит с ума от счастья: ему плевать если их увидят, плевать, что подумают остальные, он просто обнимает в ответ с такой силой, что будь на месте крепкого юноши хрупкая девушка, он рисковал бы сломать её рёбра. Изуку же просто смеётся, и этот радостный звук хочется испить до дна, поглотить всё, оставив только себе.       Но чужие голоса заставляют вернуться в реальность. Где-то рядом бродят их одноклассники, и нехотя Бакуго отпускает Изуку, который раскраснелся от смеха, а в уголках его глаз скопились маленькие слезинки. Кацуки не успевает подумать, тело действует само: он нагибается к ещё хихикающему Мидории и к его огромному удивлению, слизывает кончиком языка солёную влагу. Она восхитительна.       Изуку чувствует зуд. Отвратительный нестерпимый зуд по всему телу. Он хочет сорвать одежду и начать чесаться, но вместо этого он терпит, потому что Кацуки так редко бывает таким сорванцом. К сожалению, когда влажный язык касается внутреннего угла глаз, чесаться начинают и они. Изуку не был дураком, если быть честным, то он один из лучших учеников потока, так что сложить два и два он может, но принять полученный ответ его мозг на отрез отказывается. Принять ответ значит признать, что им с Бакуго не суждено быть вместе, а Изуку не собирается этого признавать. В конце концов, идти против течения, кажется, уже стало нормой для него.       И всё же глаза начинают краснеть и слезиться почти сразу, как Кацуки трогает их.       — Я перегнул палку? — испуганный собственным порывом, обеспокоено спрашивает Бакуго.       Изуку вытирает глаза и почти не врёт:       — Всё в порядке, просто слишком много эмоций.       — Плакса, — добродушно хмыкает Кацуки и ерошит и без того лохматые волосы. — Идём, не хочу быть последним, кто закончит это задание.       Сидя в классе, Бакуго чувствует странное жжение: словно его тело скучает по тому, как ощущалось тело Изуку. Рука вспоминает мягкость волос, грудь — твёрдость спины, губы — их поцелуй. Он просто хочет повторить всё это, повторить объятия, повторить ласковые похлопывания, снова накрыть чужие губы своими. Из-за этих мыслей Кацуки почти пропускает задание Сущего Мика, за что Каминари смотрит на него удивлённо и радостно, дескать, теперь и ты в лиге отстающих, бро? Бакуго зло зыркает в ответ и с силой заставляет себя начать слушать учителя. Получается неважно. В любом случае, он может дождаться перемены, это не так уж и долго, верно?       Изуку чувствует спиной странное жжение, и не нужно быть гением, чтобы понять причину — Кацуки смотрит на него. Дырявит взглядом, как когда-то в детстве, когда не было причуд и блондин не знал как лучше начать разговор, поэтому просто смотрел на испуганного таким вниманием Мидорию, не понимая, почему мальчик плачет. Но теперь, когда они признались другу в чувствах, разобрались в недомолвках и недопонимании, Бакуго точно знает, как начать разговор, так почему он просто сидит и смотрит, ещё и во время урока. Мысли о Кацуки приводят Мидорию к воспоминанию о поцелуе, их первом и пока единственном. Изуку смотрит на руку, там уже ведениями кровь, потому что незаметно для себя он всё это время чесал то самое место, за которое его схватил и не отпускал Кацуки.       — …ллергия бывает нескольких типов, Мидория-кун, можешь назвать примеры?       Изуку почти подпрыгивает на месте от шока, кажется, он совсем перестал слушать, и учитель совершенно точно это замечает.       — Мидория-кун, назови пример аллегории, пожалуйста, — невозмутимо повторяет Сущий Мик, и эта та причина, по которой его любят абсолютно все ученики — он не ругает за невнимательность.       С чувством странной радости, Кацуки записывает ответ Изуку, кажется, не он один не может сосредоточиться на уроке.       Едва звучит звонок и учитель отпускает их, Бакуго подрывается со своего места и со словами «Есть срочное дело», утягивает Изуку за собой.       Весь класс почти не шокирован. Отношения между этими двумя с самого начала были странными, так что ещё немного странности едва ли заботит остальных.       — Ах, любовь, — довольно тянет Хьюго, провожая взглядом звёзд школы. К счастью, его никто не слышит.       Бакуго пробирается сквозь толпу учеников, ему нужно прижать Изуку к себе, ему нужна вечно пустующая крыша, но для этого нужно пройти семь этажей и множество, огромное множество, студентов. Как же бесит.       Изуку молчит, но следует за ним, ничего не спрашивает и не вырывается, и это радует, так и должно быть. Почти с животной яростью Кацуки толкает дверь на крышу, и конечно же, именно сегодня, на ней тусуется стайка девушек явно не с геройского курса.       — Тц, — вырывается у Бакуго. Он чувствует, что сойдёт с ума, если сейчас же не поцелует Изуку, но где найти место для этого?       — Под лестницу? — предлагает Изуку и сам открывает дверь, утягивая Бакуго с крыши.       Под лестницей тихо и безлюдно, она в самом конце коридора и почти всегда пустая, потому что нужна скорее для экстренных случаев, чем для повседневного передвижения между этажами, и вот там Бакуго наконец накрывает губы Изуку своими. Он впивается в него со всей страстью, которая так долго тлела в нём и теперь, получив ответные чувства, превратилась в настоящий пожар. Он обхватывает ладонями лицо и кончики пальцев зарываются в забавные завитушки, которые всегда веселили его. Бакуго чувствует, что готов кончить только от этих поцелуев, от чужих рук на своей шее, от тепла чужого тела, и, о да, он чувствует, что не единственный, кто здесь возбуждён. Изуку протяжно и с наслаждением стонет прямо в губы, не отрываясь, но прижимаясь сильнее. И этот невозможный, заглушенный его собственным ртом, звук становится последней каплей.       — Чёрт, — шипит Бакуго, не в силах оторваться от Изуку, чтобы оценить масштаб трагедии, — ты засранец, — потому что это единственное что может выдать его расплавленный похотью и нуждой мозг.       Изуку начинает смеяться и Кацуки понимает, что готов умереть от счастья, потому что тот, к кому всегда тянуло, тот, кто сторонился его всю среднюю школу (и, ладно, Бакуго признаёт, что был тем ещё мудаком), тот, кто заставляет чувствовать всех насекомых планеты в животе только одним своим существованием, смеётся в его руках. Это похоже на нежный бриз после жаркого ветра пустыни, это похоже на сахарный лимон после особенно хорошей тренировки, это как полноценный сон в прохладной постели с правильно подушкой, и впервые в жизни Бакуго готов заплакать от счастья. Похоже, слёзы — это заразно, передаётся каким-то странным путём и Кацуки умрёт, если кто-то кроме него заразится этим. Но сначала убьёт того, кто посмел прикоснуться к Изуку.       — Нужно привести себя в порядок, — красный, с влажными губами, просит Мидория, и Кацуки понимает, что он прав. Понимает, но вместо этого сильнее вжимается в Изуку и утыкается носом в его шею.       — Ещё пару секунд, — просит Кацуки у мира и берёт то, что считает своим.       Изуку смеётся и Бакуго готов быть глупым и говорить ужасные сопливые вещи, если это заставит Мидорию смеяться чаще.       — Нам действительно пора, Полночь ужасна, когда кто-то опаздывает, и ты это знаешь, — словно маленького уговаривает Изуку.       — Ладно, идём, — сосчитав до пяти, Кацуки отстраняется, и в ту же секунду чувствует новую жажду прикосновения к Мидории. Но вместо этого прячет руки в карманы и шагает в сторону туалета, уверенный, что Изуку пойдёт за ним.       Зуд на губах, на языке, на дёснах, даже в глотке, куда, очевидно, попала слюна Кацуки. Чешется мочка уха, шея, особенно в том месте над плечом, куда так удобно было уткнутся носом, а ещё сам нос и грудь. Чем сильнее был контак и чем более открыта была кожа, тем яростнее и нестерпимее зуд. Так что да, в течение следующего урока Изуку полностью соскребает поры, роговой и, местами, блестящий слои. Рука горит, но остановится невозможно. Это похоже на плату за поцелуй, за ту нежность и любовь, которую он видел в глазах Кацуки. За его откровенность и, будем честными, за испорченные штаны. Всё это вызывает трепет и наполняет душу Изуку пузырящимся счастьем, и если за это нужно заплатить, что же, он готов. В конце концов, это всего лишь кожа, которая и так покрыта шрамами и рубцами, так что хуже точно уже не будет.       Так он думает, но в глубине души, где-то далеко на периферии сознания плавает страшная мысль: а что если это знак, что им не суждено быть вместе? В лучших традициях героев, Изуку игнорирует этот тревожный писк. Он не откажется от Кацуки только из-за какой-то чесотки.       Всю следующую неделю Бакуго прилипает к Мидории стоит им оказаться наедине, и всю неделю Изуку старательно ищет способ скрыть последствия этих мгновений. К сожалению ни противоаллергенное, ни традиционная медицина не помогают. На его руках и шее теперь всегда отсутсвует пара слоев эпидермиса, а ночью он почти не вертится во сне, чтобы не тревожить то, что успел расчесать за день. Из плюсов, у него неплохая регенерация, так что проходит достаточно много времени, прежде, чем кто-то в классе замечает что-то странное.       Субботнее утро в общежитии обычно довольно тихое, потому что в этом семестре по субботам занятия начинаются после десяти и длятся до пяти вечера, так что Изуку может поспать подольше. Вот только ранняя пташка Бакуго, в равной степени разбуженный желанием обнять Изуку и будильником, думает иначе.       Он без стука заходит в комнату Мидории и вместо нежного приветствия застывает на месте, потому что внезапно Кацуки видит те части тела, которые в обычное время были скрыты. Пазл складывается удивительно быстро: его самого удивляла странная реакция собственного тела, но он предполагал, что так и выглядит любовь. Но теперь, глядя на едва зажившую кожу Изуку, Кацуки со всей ясностью понимает тот ужас, в котором они оказались.       Кацуки не может не касаться Изуку, Изуку не может выдержать его прикосновений. Грёбанная судьба.       Хлопнув дверью, Бакуго уходит из комнаты.       Он злится на себя, потому что не заметил раньше, бесится от иронии сложившейся ситуации, и до зубного скрежета злится на Изуку, который не сказал.       Чертов плакса решил терпеть, решил поддаться напору, в очередной раз забив на себя и своё тело.       — Твою же мать, — рычит Бакуго, подрывая диванную подушку, потому что иначе он пойдёт и попытается надрать задницу этому… этому… Изуку.       — Всего лишь семь утра, в ты уже злой, — смеётся Киришима, заходя в гостиную, — неужели кто-то съел все ингредиенты для твоего супер-белкового смузи?       Вместо ответа Бакуго плюхается на диван и скрещивает руки на груди. Эти руки, которые так чесались от желания дотронутся до Изуку, принесли ему столько боли, и нужно было срочно учиться контролировать себя. Ярко вспомнилось, как совсем недавно он буквально лизнул глаза Изуку, и нужно было догадаться, что такое не должно вызывать покраснение и новые слёзы. Чёртов идиот.       — Эй, у тебя всё в порядке? — с гораздо большей заботой, чем до этого, осторожно спросил Эйджиро, подойдя ближе.       Бакуго не знал что на это ответить. Во-первых они с Изуку не обсуждали что говорить друзьям и одноклассникам (и говорить ли вообще), во-вторых по многим причинам героям небезопасно открыто говорить или проявлять привязанность, даже если объект привязанности тоже герой, в-третьих, как можно об этом сказать? У Изуку аллергия на меня, а я жить не могу не коснувшись его? Эйджиро убьёт его своей заботой и утопит в сочувственных слезах. Нет, лучше просто игнорировать. Да, точно также как он намерен игнорировать Изуку, потому что этот засранец должен был сказать о чём-то таком важном как аллергия на прикосновения.       По видимому Киришима что-то понял, потому что просто сочувственно похлопал по плечу и ушёл на пробежку.       Постепенно из своих комнат вышли почти все одноклассники кроме особенно больших любителей поспать: Тодороки, Изуку и Кьёко. И все встречали злого Бакуго, который неподвижно сидел на диване с самого утра, по крайней мере, так говорил Киришима. На самом деле, Кацуки успел приготовить себе и Изуку завтрак (две недели назад он проиграл спор и теперь ещё две недели должен готовить еду для этого балбеса), сделать зарядку и переодеться в тренировочный костюм.       Полдесятого в общей комнате появился как всегда взъерошенный и непривычно скрывающий своё тело Изуку. И вот тот момент, когда одноклассники заподозрили неладное. За окном уже было больше двадцати градусов, и весь прошлый месяц Изуку радовал девушек разгуливая в майках и футболках, а иногда и вовсе без верха, в одних шортах, но сегодня на нем была футболка с длинным рукавом и тренировочные штаны.       — Чувак, ты изменил нашему Бакуго? — без секундного замедления на подумать, весело выдал Денки, хлопая Изуку по плечу. По плечу, где также всё было стёрто в кровь, и поэтому сквозь шокированную улыбку Изуку проступила едва заметная тень боли.       Казалось, даже фруктовые мушки остановились в полёте.       Они знают?       Они все знают?       Изуку беспомощно и с привычным виноватым выражением лица уставился на не менее выбитого из колеи Кацуки.       — Чуваки, расслабьтесь, мы никому не скажем, — радостный от их шокированных лиц, ещё веселее заверил Каминари, — но только честно, какого чёрта Мидория в кофте?       Окей, возможно не только девушки любили смотреть на открытые руки и торс Изуку, и теперь им это аукнулось.       — Эм?..       — Твой завтрак, сейчас, — вместо размусоливаний и споров, приказал Бакуго, и его строгий спокойный голос помог Изуку прийти в себя. Благодарно улыбнувшись, Мидория ушёл на кухню, а Киришима, Денки и Ашидо обступили Бакуго, чтобы узнать подробности их ссоры.       — Если он тебе не изменил, то почему ты злишься? Разве под рукавами не твои следы? — пошло двигая бровями, после заверений, что никаких измен не было, задался вопросом Каминари.       Остальные участники близкого круга Бакуго также смотрели на него в ожидании ответа.       Бакуго не знал, что тут можно сказать.       — Ты же его не нас…       — Совсем идиот?!       — Тогда в чём дело? — не унимались друзья.       К счастью для Бакуго, свободное время вышло, и всей толпой класс 3-А отправился на тренировочную площадку. И пока они шли Изуку изо всех сил пытался понять почему Кацуки злится, но очевидных причин не находилось: он был уверен в своём умении скрывать нанесённый коже ущерб, а чего-то другого, на что можно было так реагировать, за последние восемнадцать часов он точно не делал.       В итоге на тренировку класс пришёл в странной тишине, потому что напряжение между Бакуго и Мидорией сказывалось на всех учениках 3-А. Шумные — не галдели, тихие — перешёптывались, спокойные — нервничали. Айзава удивлённо уставился на них, но за чёлкой никто этого не увидел.       Когда началась тренировка их поделили на команды, и, разумеется, потому что в этом вся суть судьбы, Бакуго был в команде спасателей, а Изуку в команде злодеев (потому что лучший ход противника — твой лучший ход).       Теперь, зная, что его касания вызывают зуд, Кацуки увиливал от прямого столкновения, предпочитая бросать предметы или взрывать всё вокруг.       — Дерись со мной по-настоящему, — рассвирепел Изуку, в очередной раз уклонившись от щебня и арматуры. Но Бакуго показал язык и подлетел в небо.       До конца занятия Изуку так и не смог дотянутся до Бакуго. Кацуки в самый последний момент всегда отклонялся или выставлял преграду, и это точно было хорошо для тренировки борьбы с противником, чья причуда передаётся через контакт, но это было совершенно ужасно для Изуку, который знал, что происходит, и бесился всё больше.       — Хватит жалеть меня! — не выдержал Мидория, под конец тренировки, — беспричудного меня ты ведь не жалел, так почему теперь это имеет значение?!       Это было больно. Ножом в открытую рану, и не вонзить, а поскрести, покрутить и немного смочить лимонным соком. Бакуго почти сбил дыхание от одной этой фразы, но всё равно продолжил убегать.       Спустя семь часов тренировки и полчаса дороги до Исцеляющей Девочки, оба измотанные и уставшие остались в палате одни. Кацуки смотрел мимо Изуку, в окно, там за деревьями садилось солнце, и Бакуго прикладывал все силы, чтобы сохранить самообладание и не накинуться на Мидорию с поцелуями и объятиями. Изуку, руки и тело которого были в значительно лучшем состоянии чем прежде, смотрел как закатные лучи отражаются в глазах Кацуки, и думал, что хочет притянуть его к себе и зарыться руками в непослушные волосы.       — Прости, — вместо этого, говорит Изуку. — Я должен был рассказать, и я понимаю почему ты злишься, но…       — Ты знал, что я начну избегать контакта, и поэтому решил молча терпеть, — понимающе кивает Кацуки.       — Да.       — Идиот, — без злости, но с любовью, тянет Бакуго. — И как долго ты рассчитывал скрывать?       Изуку предпочёл промолчать, но повисшее в воздухе «Так долго, насколько смог бы», услышал каждый из них.       — Я практически умираю от желания дотронутся до тебя, — нарушил молчание Кацуки, посмотрев на свои руки. — Этот зуд… не прекращается. Всё время думаю о том, как хочу зарыться в волосы на твоей макушке, поцеловать каждую веснушку на твоём лице, или просто почувствовать тяжесть твоего тела на себе. И лучше не становится.       В его голосе Изуку слышал боль. Потому что желание ничто перед лицом расплаты за него. Кацуки просто не способен проявить эгоизм в этом конкретном вопросе, он не может заставить другого страдать, только чтобы утолить собственную потребность в контакте. Больше нет.       — Где мой Кач-чан, который всегда получает то что хочет? — одновременно с весельем в голосе и грустью в глазах, вздыхает Мидория и поднимается с кушетки. — Я ведь уже твой, так чего ты тянешь?       Кацуки напрягся всем телом, будто магнит, сопротивляющийся притяжению, вот только Изуку не планировал помогать ему в этой борьбе.       — Кожа восстановится, мы придумаем как сгладить эффект, но, пожалуйста, не лишай нас этого, — в самое ухо, прошептал, практически попросил, Изуку. — Я тоже хочу почувствовать тебя на себе.       И когда его рука легла на грудь Кацуки, прямо на сердце, Бакуго срывается и притягивает Мидорию к себе.       Когда Кацуки целует Изуку, в их груди взрываются фейерверки, а болезненное жжение уходит на задний план.