Хрустят даже крошки

Где-то девушка жила.

Что за девушка была!

И любила парня славного она.

Но расстаться им пришлось

И любить друг друга врозь

Дорога к дому заросла золотарником, и Фрэнсис даже успевает удивиться: золотарник здесь, в пустыне? Но после отбрасывает мысль как ненужную. Все, что ей надо знать, так это то, что идти с каждым шагом все труднее: трава цепляется за подол платья, хлещет стеблями по голым лодыжкам, замедляя шаг, прилипает листами к бахроме на шали. Фрэнсис Хамбер утирает с лица пот и медленно оседает на землю. Сил она явно не рассчитала. Да и кто же знал, что в Аризоне, на этой голой, сухой земле, может вырасти что-то кроме неприхотливых кактусов да репейника? Слишком давно ее здесь не было. — Потеряла корни, — шепчет насмешливый внутренний голос, — оторвалась от земли предков. Губы ее сжимаются. Дом все тот же, каким она его помнит — несуразный, неуютный. Сквозь крышу проросли деревья, калитка распахнулась настежь, словно приглашала разбойников: заходи и бери, что душа пожелает. Был бы здесь Дирк… Под ребрами сдавило, привычно, но немилосердно. Дирк. Никогда бы Фрэнсис сюда не вернулась, если бы не две, следующие одна за другой, вещи. Первая: выставка юной, но очень талантливой, по уверениям газетчиков, художницы со смешным не то именем, не то псевдонимом. Поппи Дада. Картины вывесили в одной из галерей Вашингтона, где Фрэнсис работала. Вот она и приобщилась к высокому искусству. Поппи творила в жанре постмодернизма: смешивала несмешиваемое, опираясь на внутренние локусы и прислушиваясь к нарративу собственной души. Нет, Фрэнсис не сошла с ума, это все цитаты куратора выставки. Полотна представляли собой хаотичные цветные пятна с заковыристыми названиями вроде «откровения Матильды в среду» или «сон после поедания печенья Синклера» (никогда не брать печенья с таким названием — тут же отметила для себя Фрэнсис). В самом центре зала разместили гвоздь программы: на грязно-рыжем фоне в воздухе парила банка крекеров с подсолнухом на этикетке. И ниже название: «фантазия на Ранчо Теней». Грудь снова сдавило. Фрэнсис час простояла перед картиной, борясь с желанием найти юное дарование и трясти до тех пор, пока Поппи не упадет на пол сломанной куклой. Сама того не зная, эта девочка, Поппи Дада, изобразила жизнь Фрэнсис — ржавая банка крекеров с полуоторванной полустертой этикеткой: "Хрустят даже крошки". Все, что осталось от воспоминаний, любви, все, что еще составляло смысл. И вторая вещь: статья о найденном кладе в виде золотых сердечек из ущелья Анасази некоей Нэнси Дрю. Фрэнсис рассматривает нечеткое фото мисс Дрю: обычный американский подросток в растянутой футболке и джинсах рядом с сундуком, набитым миниатюрными сердцами. Тяжелый взгляд исподлобья, сложенные крест-накрест руки. — Пошли вы все, — словно говорит ее вид, — ничего-то вы не понимаете. И Фрэнсис решается. Берет отпуск и едет в Аризону, еще не зная, как объяснит свое появление на ранчо нынешним владельцам. По счастью, объяснять ничего и не приходится — Эд и Диана Роули уезжают прежде, чем Фрэнсис добирается до дома, о чем мисс Хамбер узнает из разговоров постояльцев гостиницы, где она остановилась. — Мистер Роули так и не оправился после того случая со змеей, — говорит хозяин гостиницы за завтраком, — все бросил и отбыл вместе с супругой в Нью- Йорк. Никого-то там не осталось, Дэвид тоже носа туда не кажет как юная леди-то уехала. Фрэнсис молча жует сосиски с беконом. Дэвид — это ее двоюродный племянник? Она не прочь с ним встретиться, жаль, что не выйдет. Впрочем, все же хорошо, что никто не будет ей мешать. И вот сейчас, сидя на горячей, потрескавшейся от жары земле, Фрэнсис чувствует себя глупо — отправилась в захолустье, ничего никому не сказав, и теперь еле дышит. Ей за семьдесят, не тот возраст для приключений. Взять бы в провожатые кого-нибудь вроде Нэнси Дрю, та одним своим взглядом отвадит от неудобных вопросов. С трудом поднявшись, Фрэнсис ковыляет к калитке. Крыльцо рассохлось от времени, медное кольцо в двери потемнело. На грядках покоились засохшие от жары початки кукурузы. Как давно Роули уехали? Или они и жили в запустении, ничего не пытаясь изменить? Полы в кухне и комнатах немилосердно заскрипели в такт суставам. Фрэнсис в нерешительности остановилась в гостиной — не дай боже напороться на гнилую доску — чего доброго, сломает себе шейку бедра, да так и останется лежать на полу, никого не дозовется в этой глуши. Осторожно раздвинула пыльные плотные шторы, и дневной свет хлынул потоком в пространство, составляя причудливые узоры на обивке мебели и отслаивающихся от стены обоях. Сердце забилось чаще при виде знакомых вещей. Лоскутное одеяло на кресле, вязаный половик перед закопченным камином, тарелки со сколотым краем за стеклом секретера. Время не пощадило вещи так же, как возраст — ее лицо, испещренное бороздами морщин. Воспоминания взвились пыльными призраками, заполонили комнату и душу. Фрэнсис села в кресло-качалку, рука привычно опустилась на журнальный столик в поисках вязальных спиц. Стоило закрыть глаза, как память унесла ее на пятьдесят лет назад, в душный августовский полдень. Ей двадцать три, по вечерам она играет на пианино в трактире у Кэппи, чем вызывает недовольство отца, а днями вяжет шали и читает книги, где происходят удивительные приключения: благородные разбойники грабят толстосумов и спасают барышень из беды. В один из вечеров у Кэппи она-то и встретила Дирка. Сдвинутая на лоб шляпа, клетчатая рубашка с расстегнутыми пуговицами, открывающими коричнево-красный загар на груди, наглый прищур голубых глаз. Дирк был столь хорош и столь типичен — ни дать ни взять ковбой с большой дороги, что если бы не ироничная ухмылочка, то походил бы на карикатурную версию самого себя. — Мисс не хочет одолжить мне хотя бы один танец? Дирк нависает над пианино, одаривая Фрэнсис белозубой улыбкой. — Нет, все-таки он — пародия на ковбоя, — думает Фрэнсис, не переставая любоваться незнакомцем. — Я не танцую, — отвечает она хмуро и продолжает играть. — Если не умеете, я могу научить, — возражает Дирк и подхватывает Фрэнсис под руки, вытаскивая из-за инструмента. Она не успевает возмутиться: они уже кружатся по залу под свист подвыпивших посетителей. Раз, два, три, поворот. Дирк держит маленькую руку Фрэнсис в своей так бережно, словно это величайшая в мире драгоценность. Она в тумане повторяет за ним движения, позволяет обнимать себя за талию, смотреть на нее жадным, голодным взглядом, задавать вопросы о своей скучной жизни, ничего не спросив взамен. К концу вечера Фрэнсис знает лишь имя и дату следующей встречи — завтра после заката, у конюшен в Сухом Ручье, и понимает, что теперь ее жизнь окрасил хаос. Хаос по имени Дирк Валентайн. Вечернее солнце ласково греет кожу. Они сидят на лоскутном одеяле — Фрэнсис предусмотрительно принесла его с собой — и поедают сэндвичи. Дирк уплетает ее стряпню за обе щеки, и Фрэнсис не может сдержать улыбку — до того Валентайн забавен: с испачканными соусом руками и застрявшей между зубов веточкой рукколы. — Фто? — спрашивает он невозмутимо, заметив ее взгляд. Она смеется, трясет головой. Дирк берет ее руки в свои, у Фрэнсис перехватывает дыхание. — У тебя очень красивая шаль, — говорит он с серьезным видом, — это же узор «ромашка»? — Только не говори, что ты разбираешься в вязании, — веселится Фрэнсис, — ни за что не поверю. — Разбираюсь, — кивает Дирк, — и в готовке разбираюсь. И даже шить умею. Чем не завидный жених? — Дирк… Она вздыхает. В конце концов, его сгубила его самоуверенность. Валентайн не считал нужным иметь запасной план. Может потому, когда его схватили подручные Мерила Хамбера, он даже не успел испугаться, только посмотрел на них удивленно. Не верил, что его поведут на виселицу. Не понимал, что рано или поздно все закончится приговором в зале суда. Она знала. Всегда знала, с самого первого их свидания. Оттого каждый его поцелуй, каждое ласковое слово, были для Фрэнсис на вес золота. Отца она не простила. Ни тогда, ни после, столько лет спустя. Семидесятилетняя Фрэнсис тихо вздыхает, рассматривает деформированные артритом руки с пигментными пятнами на тыльной стороне запястья. У нее на коленях дневник Мерила Хамбера — запоздалый вопль раскаяния, украшенный застывшими кляксами слез с зажатой между страниц половинкой фотографии — отец сидит на стуле в своем парадном костюме, лицо сосредоточено и торжественно, взгляд устремлен сквозь пространство. Фрэнсис помнит тот день — день ее восемнадцатилетия. — Мы должны это увековечить! — отец любил выражаться пафосно. Сборы заняли чуть ли не три часа, Мерил все наглаживал свой костюм, подкручивал усы. Когда стало известно о гибели Дирка, Фрэнсис в ярости разорвала их совместный портрет, крикнув, что отца у нее больше нет. Рука обессиленно скользит по фотоснимку. На похороны Фрэнсис так и не приехала, как не увещевала ее Элли. Жестокая дочь, сказали тогда все аризонские родственники. Сердца у нее нет. Фрэнсис снова закрывает глаза. Дирк как-то отвел ее в магазинчик индианки Мэри Янгсон, где под мутным стеклом на бархатных подушечках переливались агатовые кольца и браслеты, предложил выбрать что-то на память. Но украшения оставили ее равнодушной, Фрэнсис заинтересовалась букетиками засушенных цветов, что свисали с потолка гроздьями, роняя увядшие лепестки на деревянный пол. — Посконник пурпурный, — проследив за ее взглядом сообщила Мери, — помогает от разбитого сердца и растяжения связок. Здесь в округе много скорпионов и змей, того и гляди укусят, разобьют и тело и душу, тогда стоит приложить к груди посконник, рана затянется. — Сердце разбивается от тоски, — возмутилась Фрэнсис, — это каждому известно. — И лечится хорошеньким поцелуем, — добавил Дирк, беззастенчиво приникнув к ее губам на глазах у Мэри. Так и не досталось ей колечка, зато семена посконника проросли сорняком прямо под сердцем, бесцеремонно раздвинув ребра, прочно угнездились в душе, оплетя предсердия и желудочки, разум и память, лишив возможности забыть. Так что правы были те, кто говорил об отсутствии у нее сострадания — просто сердце у Фрэнсис разбито, и нет на свете клея, способного его починить. Где-то скрипнула дверь. Фрэнсис вскинула голову, прислушалась. Прошептала в полутьму: "Дирк? Дирк, это ты?" Ответом была тишина. Конечно, с чего бы ему откликаться. Дирка здесь никогда и не было, зачем же она ищет следы его присутствия на ранчо Теней? И все же он тут. В каждом молчаливом вздохе старых стен. В скрипе рассохшихся половиц. В золе перед камином. В жестяной банке крекеров на окне за занавеской. Элли как-то спросила ее в письме хотелось бы Фрэнсис посетить могилу своего возлюбленного. Дирка похоронили близ Сухого Ручья, недалеко от того места, где толстая веревка сдавила ему горло раз и навсегда. Она отказалась, прах Дирка похоронен у нее в груди. Ее бы воля — и Сухой Ручей стерли бы с лица земли. Впрочем, ему и так недолго осталось. Как и ей. Силы покидают Фрэнсис. Она закрывает глаза в последний раз. Несмелый солнечный луч касается ее щеки, и Фрэнсис блаженно жмурится. Во сне, последнем сне ее жизни, они с Дирком снова танцуют — раз, два, три, поворот — одни парят посреди огромного пространства. Дирк протягивает ей крекер — хрустят даже крошки — она откусывает почти половину, и соленый привкус на языке кажется ей слаще шоколада.