ur condition is terminal

сердце стучит так сильно, что кажется — я не доживу до утра да, я не переживу даже эту ночь. конечно, это больно, но это сердце, бедное, влюблённое, дрожащее, оно — тоже твоё

      Дверь скрипит.       Дрожь сотрясает кости, пускает трещины, Серёжа ёжится, стремясь стать меньше, и боязливо оборачивается, ожидая насмешливого санитара, равнодушную Софию или Рубинштейна — в кипенно-белом, с понимающе-острым взглядом, препарирующим всё его нутро безжалостно точно.       Но там Игорь.       Игорь.       Тот, кого Серёжа меньше всего ждал, кого вообще не ждал, Игорь последний раз показывался на вынесении приговора, а после исчез, оставшись фигурой во снах и воспоминаниями с горько-сладким вкусом. И сейчас Игорь заходит в его камеру, и Серёжа заглядывает ему в лицо, пытаясь понять, почему — но находит там гнев, настолько жгучий, голодный, направленный на него, беснующийся в черноте глаз, что потребность спрятаться вспыхивает электричеством в мозгу почти болезненно.       Второй, Дмитрий Дубин, остаётся у входа после короткого, грозового «охраняй дверь», и у Серёжи от этого голоса мурашки и горло сохнет. Он отползает назад, вжимается в стену, с ужасом наблюдая за медленно приближающимся Игорем, сжавшим кулаки, готовым, кажется, убить его, разорвать на куски, и Серёжа хочет спросить, что он натворил, за что Игорь злится на него, но язык не слушается.       Пружина, удерживающая Игоря, наконец ломается — он в мгновение оказывается рядом, вздёргивает на ноги и душит, приподнимая над полом, смотря прямо в глаза, и Серёжа хрипит, болтает ногами, кровь шумит в ушах беспокойным прибоем, надвигающимся штормом, жаждущим утопить его и растереть о скалы, а пальцы бесполезно цепляются за безжалостную сталь, не дающую дышать.       Весь Игорь — сплавленные лезвия тысяч ножей, и Серёжа режется-режется-режется, отчаянно пытаясь ослабить захват хотя бы чуть-чуть, урвать хотя бы один нормальный вдох, но не получается, стальной человек не дрожит, не сомневается, не чувствует, он держит Серёжу как тряпичную куклу и смотрит, смотрит внутрь, разрывает внутренности и пробирается дальше, глубже, ища ответы и не задавая вопросов, и Серёжа бы ответил, сказал всё, но он не знает, что сказать, и лишь жалостно сипит.       Лёгкие горят, а голова вот-вот взорвётся, и ему так больно, что не получается даже заплакать. — Пожалуйста. — Говори, где Волков.       Что?       Олег мёртв, точно мёртв, и мелькает ужасающая мысль, что это Птица, очередной кошмар, навязанная иллюзия, наказание за предательство в форме маленьких красных таблеток или созданная химией галлюцинация, побочный эффект лечения, который никто не собирается убирать, который вызывает у Рубинштейна довольный прищур и полуулыбку. Но нет, нет, Игорь наконец отпускает, и он дышит-дышит-дышит, ничтожные семь секунд, прежде чем колено врезается в живот — Серёжа снова не может вдохнуть. Но никого это не волнует, его швыряют на пол, и запястье неудачно подворачивается, что-то будто бы хрустит, вонзаясь иголками в плоть, и короткий вскрик разрезает тишину камеры-палаты.       А слёзы всё не текут — почему?       Неважно, Игорь всё ещё здесь, всё ещё жаждет ответов, которых у Серёжи нет и быть не может, и Игорю плевать — ботинок жёстко, но расчётливо проезжается по челюсти, и во рту невыносимо солёно, и Серёжа скулит, падая на спину и не зная, что делать, ему не сбежать, не скрыться в трещине между подушками, не отбиться, не защититься, и Игорь, изуродованный линиями теней, пахнущий жаром и нависающий обещанием агонии, ужасает.       Что превратило Игоря в это?       Серёже страшно. — Я не знаю, пожалуйста, Игорь, я не знаю —       Сбивчивые объяснения, не те, которые хочет Игорь, прерываются сокрушающим ударом кулака в нос — потолок кружится, пустые слёзы стекают по вискам, а кровь заливает горло.       Слышится смех.       Серёжа поворачивает голову и его трясёт — Птица сидит в углу, сверкает золотом радужки, довольный и торжествующий, упивающийся зрелищем, и его рыжие волосы совсем такие, какие были у Серёжи до клиники, шелковистые, яркие, красивые, они горят на фоне сплошной черноты перьев. Он сам — дьявол, но изломанный человеком, и это делает его сильнее и слабее одновременно, и Серёжа постыдно желает укрыться под его крыльями, как в детстве, где никто не найдёт, где боль наконец отпустит, где будет только тепло и шелест.       Птица скалится, читая его мысли, и ненавидит.       я всегда здесь, когда тебе нужен, но ни секундой дольше, да, дружище?       Быть может, если бы он не забыл Птицу тогда, много лет назад, то всё было бы иначе, лучше, и он справился бы со смертью Олега, и подружился бы с Игорем, и Игорь бы не смотрел на него так разочарованно, и Игорь бы не бил его — его руки, сухие и мозолистые, касались бы аккуратно и заботливо, и глаза источали нежность, а не ослепляющую ярость, и голос был бы не ужасающим рычанием зверя, а волнующим порыкиванием.       Но всё так, как есть, и ничего не исправить, и в груди трясётся ком эмоций, не находящих выхода, и бесполезные слёзы заливаются в уши.       Серёжа съёживается, закрывая голову руками, готовясь принять град беспорядочных ударов, но Птица смеётся, урчит надменно, называя его идиотом.       Он и правда идиот.       Игорь хватает за руку, заставляя раскрыться, и бьёт открытой ладонью так, что трескается губа и звенит ультразвук — боже, за что?       Он бессмысленно дёргается, но стальной капкан не намерен отпускать так просто, и Серёжа всхлипывает, смотря на Игоря, умоляя человека, хорошего человека внутри отпустить его, прекратить избиение и поговорить, но никакого человека там нет — только стальная жестокость и полыхающий гнев.       Птица разглядывает Игоря, то, чем он стал, и улыбается так, будто счастлив — будто перед ним произведение искусства, давно желаемый подарок, и Серёже страшно, неужели он снова виноват, неужели он снова причинил вред, неужели в этот раз он повредил в Игоре что-то безвозвратно? — Где Волков? — Слушай, Игорь —       Короткий взмах руки останавливает Дубина, и Серёжа понимает, что совсем один, что никто не поможет, что напарник, тоже хороший человек, подчиняется Игорю и не станет препятствовать, не станет спасать — всё будет так, как хочет Игорь, Серёжа будет страдать так долго, как хочет Игорь, и его бросают в стену как детский мячик, берут за волосы и с размаху прикладывают о стену, слишком мягкую, чтобы разбить череп, но достаточно твёрдую, чтобы причинить боль.       Видимо, Игорь пришёл именно за этим.       Наверное, Серёжа заслужил. — Он мёртв, ты сам говорил, пожалуйста, прекрати.       Сплюнув красную слюну, Серёжа сползает на пол, глядя на Игоря снизу вверх, краем сознания гадая, как вообще его сюда пустили. Очередной эксперимент Рубинштейна, постановочная ситуация с проникновением — не могли же они в самом деле так легко войти в клинику и остаться незамеченными?       Но в чём смысл этого кошмара, этой пытки?       Игорь злится.       Игорь сжимает пальцами челюсть, до синяков и опасного напряжения в жалобно скрипящей кости, и смотрит-смотрит-смотрит, и Серёжа его совсем не узнаёт, перед ним гротескное отражение, кривая подделка, что угодно, но не Игорь Гром, который защитил его от бандитов, который пожал ему руку, который уважал его и интересовался им, который боролся с преступностью, который арестовал его и был разочарован в нём — перед ним кто-то другой, чужак, залезший под кожу.       Птица встаёт, коротко встряхивая крыльями, и подходит ближе, рассматривает внимательнее, щурится и скользит когтями по сильному предплечью, завороженный трансформациями — Серёжа плачет, понимая, что это всё-таки его вина.       Даже Рубинштейн, таблетки и крошечная душная клетка не сумели удержать Птицу, и теперь там, в его городе, снова хаос и смерть, но Игорь больше не герой, Игорь больше никого не спасёт — Игоря самого нужно спасти.       Но Серёжа никогда никого не спасал, он ни на что не способен, и Птица веселится, жмётся к Игорю, глядит на него и торжествует — они все разрушены до фундамента, покрытого трещинами и сколами, и никто им не поможет. — Прости меня.       Игорь вздрагивает.       Его тёмные глаза выражают удивление и, кажется, чуть светлеют, и он отступает, отпуская подбородок, и Серёжа прижимает пострадавшую кисть к груди, ощущая, как ноет всё тело, каждый кусочек, как истерика набухает, разрастается, занимает всё больше и вытесняет прочее — он вот-вот разревётся, не в силах вынести произошедшее, и эта передышка лишь делает хуже.       Множество раз он воображал, как встретит Игоря — как Игорь придёт навестить его, позволит объясниться, поймёт и простит, примет, как будет приходить время от времени, принося с собой новости Питера, запах улицы, крупицы нормальной, теперь недоступной жизни, как будет касаться его, беря за руки, заправляя отросшие пряди за уши и улыбаясь, как, может быть, однажды поцелует или обнимет. Дурацкое, невозможное желание, чтобы Игорь забрал его отсюда, иногда прокрадывалось в сны, и Игорь выносил его на руках из здания, увозя куда-то в деревню, где они вдвоём и где их никто не найдёт — и у них достаточно времени, чтобы сблизиться, довериться, полюбить и быть вместе.       Сейчас, глядя на просвечивающую сквозь кожу сталь, сдерживающую всеразрушающий гнев, Серёжа понимает, что не будет ничего из этого — Игорь не заберёт его из этого ада, Игорь не станет постоянным посетителем, Игорь изобьёт его до потери сознания и переломанных костей, а затем уйдёт, захлопнув решётку и не возвращаясь, бросая Серёжу наедине с Птицей и порождённым таблеткам настоящим сумасшествием.       Серёжа не выдерживает и рыдает — слёзы, наконец настоящие, переполненные, катятся по щекам, тело сотрясается до костей, а раздувшееся сердце вот-вот выломает рёбра. Не хватает воздуха, не хватает света, не хватает городских звуков, не хватает тепла, не хватает человека рядом — не хватает Игоря, того прежнего, поразительно быстро ставшего родным Игоря, и Серёжа знает, что никогда не встретит его, никогда не услышит и никогда не найдёт.       Тот Игорь похоронен где-то за слоем металла и ярости.       Но перерыв кончается, и злость вспыхивает ослепительнее, выжигая ненужные проблески человеческого, и Игорь опять бьёт, опять кидает, и Серёжа не может пошевелиться, не может даже попытаться оттолкнуть, его тошнит так сильно, что на языке уже горчит — а Игорь прижимает его руки к телу и садится сверху, полностью лишая возможности бороться, так просчитано и безжалостно, что новый поток слёз жжёт глаза.       Он не хочет видеть то, что последует, не хочет смотреть в лицо Игоря.       Птица отступает в тень, глядя исподлобья и скалясь, и Серёже жутко — почему Птица выходит победителем, а он проигрывает, теряя всё?       Серёжа хочет выиграть назад хоть что-то, но лишь теряет больше, и с этим ничего не сделать, и осознание собственной абсолютной беспомощности рвёт на части стаей бешенных псов, заставляя захлёбываться болью.       пожалуйста, кто-нибудь, спасите меня — Помоги мне.       Глупо, он понимает, но нелепая вера, что Игорь, несмотря ни на что, откликнется, что услышит через кровавую пелену тлеет, едва грея, едва живая, как и сам Серёжа.       Он так хочет, чтобы Игорь спас его — от Рубинштейна, от Птицы, от самого себя, но Игорь не спасает его ни от чего, Игорь режет его живьём взглядом, где просто гнев преображается в ненависть, в Игоре не осталось ничего от ни от хорошего человека, ни от человека, и Серёжа знает, что это его вина, и, быть может, ему следует тоже разозлиться, обидеться, возненавидеть также, как Птица, отдаться покрытой копотью бездне, но нет.       Серёжа не видит ничего, только размытые цвета, только темноту, обрамляющую квадрат света, перекрытого решёткой, не слышит ничего, кроме статического шума — не чувствует ничего, кроме сожалений и тоски.       У них могло бы быть многое, но не будет ничего.       Удары, обрушивающиеся на него и уносящие вдаль, прекращаются, и окутывающий запах Игоря исчезает вместе с его весом — Серёже даже чуть жаль, ведь эта боль единственное, что Игорь ему даст.       Крылья хлопают совсем рядом, каркают вороны, Игорь уходит, а Серёжа так сильно скучает — уже.       Серёжу тащат куда-то.       Серёжа закрывает глаза.

      человек просыпается и ужасается

у человека светлая радужка и покрытые кровью руки

человек воет и хочет ринуться следом но ему не позволяют

человеку вводят яд

человек протягивает руку и закрывает глаза