На нас будут смотреть одни и те же звезды

На корабле стояла кромешная тишина, словно на нем вовсе и не было жильцов, а не находилось большое количество особо опасных преступников во всех вселенных — Охотников за Стелларонами. Сандей не чувствовал себя чрезмерно беспокойным по поводу того, что он разделяет одни и те же квадратные метры с теми, кого преследуют со всех уголков мира, потому что теперь, по сути, он сам являлся таковым. Трудно было привыкнуть к новому званию, клеймом легшим на до этого чистое и священное имя Главы «Семьи», но еще тяжелее — к тому, что теперь он не сможет вернуться на свою родину: он даже не сможет в полной мере связаться с Робин, возможно, только если через Первопроходца. Вместо деятельности в стенах Резиденции утренней росы, в настоящий момент приходилось дожидаться своего часа, когда ему предложат поучаствовать в каком-либо деле. Только вот делать что-то для Охотников, в лице нового члена этой фракции, не хотелось абсолютно, но кто его спрашивал? Ему предоставили мнимое подобие дома, где его не смогут достать, хлипкую из-за недоверия, но прочную из-за статуса всех этих людей гарантию безопасности и возможность увидеть свой будущий сценарий жизни, как только Сандей выполнит хотя бы одно серьезное поручение. В душе неприятно кололо от одной только возможности, что в его будущем не будет хотя бы намека на сестру, ни то что на благополучную нормальную жизнь, коей хотя бы отчасти являлась его прошлая маска чистосердечного гражданина. В тяжелую раздвижную дверь покоев, — «Ты не можешь боле называть свою комнату покоями, теперь ты не влиятельный человек ни в одном из пониманий этого слова», — постучались, мелодичным голосом оповещая, что это Кафка. — Здравствуй, Сандей, — женщина мерно зашла в помещение, прикрывая за собой дверь, которая вновь съехалась с громким звуком. В знак уважения, Сандей встал с рядом стоящего кресла, кланяясь — наверное, он никогда не сможет избавиться от этой привычки, даже если сейчас она может казаться эксцентричной на фоне остальных преступников. — Я насчет Элио: тебя посылают на задание с Сильвер через два дня. Это будет твоя премьера в наших рядах, поэтому мы все надеемся, что она пройдет гладко. Понимаю, тебе все еще тяжело, но без этого у нас никак: боль — желание двигаться дальше. По крайней мере, так считают некоторые. Со временем станет легче — привыкнешь. Дама положила на металлический стол неровную бумажку, на которой красовались два четко выведенных номера: один, рядом с которым был след от помады, принадлежал самой Кафке, другой же, не имеющий никаких «украшений», явно являлся контактным телефоном Волчицы. В скобках под ним было написано: «Если она тебе не ответит, смело пиши мне — я уж до нее достучусь. Больно часто проводит время за играми, отключившись от всего мира». — Спасибо, мисс Кафка, — последняя же лишь тихо посмеялась, прикрыв рот рукой — кажется, мало кто так ее окликает в здешних кругах, после чего склонила голову и улыбнулась на прощание, покинув комнату. Снова воцарившаяся тишина резко осела в грудной клетке, возвращая бывшего главу в пучину своих мыслей. Оставаясь в стоячем положении, Сандей вновь поворачивается в сторону окна, рассматривая граммофон на подоконнике. Найти на этом корабле пластинку с пением Звезды с Пенаконии, Робин, было не особо трудно — все-таки, та являлась достаточно популярной не только на Планете Празднеств, но и не так уж и легко. Достав из твердой бумаги, а после и пластиковой квадратной коробки большую пластинку, на которой красовалась его сестра в виде цифрового рисунка, мужчина, не задумываясь, установил ее в музыкальное приспособление, поворачивая иголку на линии. И вот перед ним снова танцует его младшая сестра, поющая незатейливую мелодию своим чарующим голосом, пока подол ее юбки развивался вслед за ней, создавая приятные глазу волны; раньше к ней присоединялась и их мама, добавляя к детскому тону свой, не менее поставленный и красивый. Время словно плыло вокруг него, стало осязаемым, оседало в легких и щипало глаза, заставляя все-таки присесть и прикрыть веки, откидываясь на спинку.

***

В помещении было до одури темно: какое-никакое свечение шло только от окна, в котором мерцали звезды, и от телефона, лежащего рядом со включенным экраном. Заглядывать в экран боле не хотелось, но выключать и откладывать куда-то подальше, чтобы не думать о том, что там было напечатано, еще больше. Комната перед глазами плыла, переливы ярких цветов маячили перед глазами, опьяняя и заставляя откинуть голову назад, устраиваясь на не особо мягкой кровати, — в отличие от той, что была в его старом доме, — удобнее. Слева послышался родной шепот, после — прикосновение руки в перчатке, пришедшееся на закрытое тканью белых штанов бедро. — Ты выглядишь грустным, Сандей. Тебя что-то тревожит? — низкий голос тихо раздается на периферии сознания, побуждая покрыться мурашками и промычать от удовольствия из-за столь приятного тембра. Чужая горячая рука движется выше, обводя тазовую косточку и чуть надавливая, после чего хитро упуская паховую область и перемещаясь на талию, под пиджак, дотрагиваясь до лежащего над рубашкой темного крыла, сразу же дернувшегося из-за неожиданного внимания. — Ты по-прежнему такой же чувствительный, мне это очень нравится. Знаешь, я так скучал по тебе. — Галлахер, сними свои перчатки, — Сандей наконец-то поворачивает голову в сторону старшего мужчины, теряясь из-за головокружения и снова откидываясь на подушку, сохраняя зрительный контакт. Глава клана Гончих ухмыльнулся, стаскивая сначала белую тканевую перчатку, после — темную кожаную. Теперь чужие-родные прикосновения ощущались еще приятнее, не учитывая наличие на Сандей достаточно плотной одежды в несколько слоев. Кровать продавилась под коленом бармена, пока последний устраивался между ног бывшего Главы «Семьи», обхватывая узкие бедра сильной хваткой, из-за чего Сандей давится вздохом, ерзая под пристальным взглядом сверху. «Тебе уже так неймется? Я даже ничего не сделал, а ты уже такой податливый в моих руках», — Галлахер ведет одной из ладоней вверх по чужому телу, к пиджаку, намекая, чтобы тот сняли: криво-косо, трясущимися руками, но преступнику это удается, после чего уже самостоятельно, без намеков, тот расстегивает рубашку, оставляя ее висеть на локтях; крылья разметались по кровати, оставляя после себя пару выпавших перьев. Галлахер навис над стройным телом, поднимаясь поцелуями по шее: дойдя до кадыка, мужчина прикусил прямо под ним, заставляя Сандей проскулить и дернуть бедрами вверх, сразу же чувствуя, как хватка пальцев на все еще сокрытых бедрах усиливается, потом — перемещается назад, на ягодицы, и ладони остервенело сжимают те, немного разводя в стороны. Пристраиваясь ближе, Глава Гончих давит своим пахом в чужой, вырывая тихий стон; на этот раз контакт не разрывает, уделяя внимание выпирающему члену младшего в брюках, и несколько раз непрерывно толкается, усиливая давление с каждым движением. Крылья начинают дергаться, издавая характерные звуки при движении; это не остается незамеченным, посему Галлахер тянет руку под чужую изогнутую спину и трет у стыка между началом оперения и кожей, вырывая позорные всхлипы и еще большую дрожь по телу снизу. — Давай, мой хороший мальчик, ты заслужил немного удовольствия, не стесняйся, — бармен убрал руку с бедра бывшего Главы «Семьи» и облокотился подле головы оного, пальцем заправляя серые волосы за ухо и прислоняясь ртом прямо к нему, продолжая нашептывать грубым голосом. — Потрись о меня, ты заслужил, давай, тебе же так приятно. И Сандей сдается, чувствуя вязкость и сухость во рту из-за грязных слов, начиная выгибаться и дергать бедрами, желая получить больше давления на свой член сверху, изнывая и постанывая. Голова так пуста от всех мыслей, слышится лишь «такой хороший мальчик», «так трешься, так хочешь сделать себе приятно», «какие красивые стоны, Глава, лучше пения твоей сестры», а после на ушную раковину ложится горячий и влажный язык, вылизывающий и внешне, и слуховой проход. Руки метаются из стороны в сторону, останавливаясь на широких плечах и хватаясь за те, прижимая ближе к себе. Внизу живота скапливается тяжесть, а изо рта сыплются мычания, еле сдерживаемые стоны и просьба не останавливаться, ведь он уже очень близок. И добивают Сандей чужие крепкие бедра, начинающие вбиваться в ответ, доставляя крайнее удовольствие, через секунду переливающееся за край, заставляющее вскрикнуть и излиться прямо в форму, надеясь на то, что в комнате и вправду толстые стены, иначе прислуга за дверьми родного особняка может подумать, что с Главой «Семьи» что-то случилось, а им не нужны лишние свидетели соития.. «Я тебя люблю, мой дорогой Сандей», — и все ощущения в миг пропадают, оставляя за собой лишь тяжелеющее после оргазма тело и отдышку. Веки лениво приоткрываются, и на взор бросаются пятно на штанах с покрытой спермой рукой под ними, которую преступник поспешно начинает доставать, а также кромешная темнота и пустота, которая кажется невероятно колкой по сравнению с теплом чужого большого тела. Обтирая ладонь о бедро, чистой рукой Сандей тянется к телефону, сразу же ослепляемый ярким светом дисплея. На экране все еще висит сообщение Первопроходца, черным по белому гласящее: «Галлахер умер рядом с Часовщиком, в Рифе потока сновидений».