Назови меня по имени

      — Сатору.       Звучит сладко. Чертовски сладко, и в этих звуковых волнах хочется раствориться. Прямо так, растаять под гнётом чужого — нет, не чужого, очень-очень родного и знакомого — «Сатору».       Охуеть как сладко, так, что зубы уже изнывают, а на языке ощущается… Ворочается мысль.       Боги-блять-пожалуйста.       — Да? — хрипло выдыхает Годжо.       Было жарко. Нет, душно. Дышать нечем, только если им. Вдыхать лёгкий аромат какого-то там мыла, больше похоже на запах трав и ночи… Глубокой, беззвёздной, только одну луну и видно, а она такая большая-большая и до невозможного красивая. Прямо как он — как Сугуру. Оставлять в лёгких и не выдыхать даже под страхом выстрела в голову.       — Сатору.       Их разделяют целый телефонный звонок и несколько коридорных пролётов. Это кажется несправедливым.       Почему нельзя шептать его имя прямо ему на ухо?       Сегодня было тихо и очень темно, так, словно разом погас весь свет. Он попросту исчез со всеми мириадами звёзд, и единственным ориентиром в его мире остался он.       Собственный член уже предательски упирался головкой в ткань белья, что так ужасно, ужасно, ужасно, пиздец как раздражало.       — Сейчас бы тебя сюда.       Срывается буднично, потому что в этом нет ничего плохого. Нет же? Они вроде как друзья. Это же нормально для друзей — говорить такие вещи. Просто пожелание видеть друга рядом.       Нет, ладно, может, надрачивать на голос так называемого друга — вообще не по-дружески и даже как-то по-пидорски.       Но от одного только «Сатору», елейного и шепчущего, башню сносило напрочь. Всегда.       «Блядскийбоже!» — в сердцах ругался Годжо, тяжело вдыхая, сквозь плотно сомкнутые зубы. Ему было скучно, нужно было себя чем-то занять, вот и позвонил; необходимо нужно было слышать голос Гето.       — Тебя бы сюда, — повторяет он, но уже тише. Однако Гето его прекрасно слышит, чтоб его.       И на том конце прыщут от смеха.       — И что тогда?       Годжо будто оживился от этого насмешливого тона и ставит сотню, что Сугуру там смешно щурится. И без него.       — Да я бы тогда!       И замолкает.       А что бы тогда? Что бы он сделал? Прижался бы, как в тех смазливых фильмах, что крутят по телеку? Или молча уложил бы голову на крепкую, большую грудь? Такую крепкую, что хочется сломать лицо, впечатавшись в неё, и не отлипать. Но Сатору не мог молча, он вообще очень много болтал. Особенно в его компании; особенно когда нервничал; особенно, когда нервничал в его компании.       А что же всё-таки тогда? Да ничего, на самом деле. Он не знал. Точнее, не придумал. Ещё точнее: он бы не смог сделать ничего из того, что представлял почти каждую ночь, а потом стыдливо жмурился и прятал лицо под подушку. А хотелось бы, чтобы это был Сугуру.       Нависал над ним, его чёрные, шелковистые волосы щекотали бы лицо.       Ай! Блятские фантазии! Снова! И Сатору готов шипеть. Шипеть и всхлипывать, потому что возбуждение теперь не на шутку давит.       Гето вновь смеётся. Мягко так, будто бы он воплощение солнышка по весне, в окно светит, но не приставуче — в глаза, а так тепло от него.       Годжо и сам не знает, откуда в его голове эти метафоры — хотя он понятия не имеет, что конкретно представляют из себя метафоры, — но, глядя на Сугуру, он может сказать, что тот не только как солнце, а ещё и ласковый поцелуй морозного утра в щёки, как охлаждающий ветер в тени, в летнюю, жаркую пору. Как всё самое лучшее, что есть на свете.       Как херово произведение искусства! Которое, почему-то, всё ещё у себя, а не в руках Годжо.       Этот смех сводит с ума, и является самым главным наваждением.       «Ради всего святого, Гето, хватит быть моим искусителем!»       Хотел бы сказать, прокричать это Годжо, потому что было невыносимо. Это было жестоко!       — Трахнул бы.       Наконец-то понуро заключает Годжо в трубку.       — Меня?       Непонимающе спрашивает Гето. Он теперь не смеется, тон его серьёзный, однако и не отчитывающий.       — Нет, ты меня, — констатирует.       Назад дороги нет, да?       Он и сам не понимает, как с его поганого рта слетело нечто подобное. Нельзя же было язык прикусить? А он всё продолжает:       — На столе, да так, чтобы ножки жалобно по полу скрежетали, и мои меня потом не держали. А потом на кровати и дышал бы ты мне горячо в шею, а я бы сминал в руках простыни… Нет, лучше зарывался бы в твои волосы, такие мягкие, густые. А потом у стенки, вообще, много где потом.       Много где…       Теперь пора бы умереть со стыда, но оставшиеся крупицы гордости не позволяют сделать это со стояком с руках.       А вдруг он правда умрёт и что тогда? Его найдут со спущенными штанами, и затем разлетится молва о том, что сильнейший маг современности, несравнимый, непобедимый и просто обаятельный Годжо умер в своей постели от стыда и неудовлетворённого сексуального желания.       Между тем Сугуру молчал, и молчание это давило, как неровный удар по струнам, что донельзя натянулись и вот-вот со звоном и скрипом оборвутся. Да и что ему говорить? Извини, мой друг, но ты долбаёб? А потом он заблокирует его, Сатору, во всех соцсетях и больше не подойдёт к нему ни на шаг. Да? Так ведь?       Годжо не торопился сбрасывать. Всё ждал чего-то, а может надеялся.       Степенная речь будто не в ушах раздалась, а прямо по телу разлилась и в сердце. Оно же в свою очередь вовсе замерло стыдом и страхом.       — Я тебя трахнул на столе. Отлично.       Это плохо или хорошо? То есть, Гето злится или не злится? Или возбуждён?       — Ну, можно не только на столе. Там, вообще, неважно где, главное, чтобы ты…       Годжо сглотнул вязкую слюну.       — Вот как?       Ебучий язык, ебучие голосовые связки, вырвите их ему наконец-то! Почему рот просто не может закрыться?       А Сугуру так красив, и даже сейчас эта мысль, бегущей неоновой строкой, всплывает в голове и крутится там на повторе.       Такой высокий, с нежным, бархатным, как лепестки ириса, голосом. Длинными пальцами с выступающими на них костяшками и аккуратно выстриженными ногтями, обязательно пилкой подточенными.       Как же хорошо-то… Какой же он хороший-то. Ещё и добрый до жути, такой всегда собранный. И даже когда переживает, то всё равно выглядит собранным. Таким статным, таким охуенным, так и хочется… Да сколько же можно!       А можно, между прочим, очень долго. Всегда. Двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю и ближайшую бесконечность лет. Только Сугуру, Сугуру и ещё раз Сугуру. Весь! От кончиков пальцев и до самой макушки с этим успокаивающим…       Успокаивающим…       Мысли не дают оформиться.       — Сатору, — голос, словно ледяная вода, возвращает в реальность. — У тебя же встал, да?       Да твою ж!       — Да, — только бессильно выдыхает, прикрыв уставшие глаза.       Крест на чести и дружбе. И вообще, на всём. Хотя до «чести» и «доброго имени» — Годжо плевать на это, но если Гето просто сбросит трубку… Сердце Годжо, наверное, впервые ухнет, а потом он умрёт, но уже от сердечного приступа прямо во цвете лет. Или от хандры.       — Ты меня слышишь?       Лучше, чем хотелось бы! Каждый рваный вдох… Он прерывисто дышит. Он прерывисто дышит, понимает Сатору! Так же как он: тяжело и с некоторой неудовлетворённостью. А вот голос его твёрд и уверен.       — Слышу, — наконец-то подтверждает.       О чём сейчас думает Гето? Сатору только догадывается, и не сказать, что эти догадки радуют.       В голове роится слишком много мыслей.       — Хорошо.       Хотелось бы Годжо наперекор возразить, что ничего хорошего в этом нет.       Не сейчас.       — Ты ведь тоже возбуждён, да? — не удерживается Сатору.       Это походило на безумный сон при температуре тридцать восемь, когда перед глазами плывёт, а всякий бред кажется вполне мыслимым.       — Хах, — раздаётся короткое на том конце.       Вообще-то Сатору не против этого безумства. Не тогда, когда рука мерно двигается, а голос направляет его. И он дрейфует на нём, как на волнах в море: водная гладь тихая и спокойная, но лишь до тех пор, пока не ударят первые грозы и тогда волны вздымаются выше, но от этого вовсе не страшно — только глаза закрываешь и ждёшь, пока тебя подхватят.       И голова идёт кругом, словно ты в невесомости. Словно нет вчера, завтра, послезавтра. Сегодня и ничего более.       — Двигайся медленнее, — командует Сугуру.       Издевательство. Но он замедляется. Рука скользит по основанию члена и к головке.       — Теперь слегка надави большим пальцем на головку.       Сатору, как пёс, обученный командам, следует за голосом и не смеет ослушаться. Дыхание задерживает и замирает.       Слышится скользкий звук по ту сторону. Хлюпанье и сбивчивое дыхание.       Почти сойдя с ума, готов вознестись, возложив свою душу Богу под ноги, а имя того Бога — Сугуру.       Сатору плавно ведёт ладонью по изнывающей плоти. Своей руки не хватает. Этого чертовски мало.       — Сугуру, — Сатору тянет нежно-нежно, а голос его хрипит и предательски дрожит. — Что ты представляешь сейчас? М?       Вздох. Рваный и такой желанный.       — Сейчас я ничего не представляю.       Годжо округляет глаза.       — Совсем ничего?       — Если представлю — с ума сойду.       Звучит плохо. Плохо, потому что Годжо хочет, чтобы он сошёл с ума, молил его, плавился от каждого прикосновения к себе и изнывал, потому что не он, не Сатору и не его рука.       — Я стою на коленях перед тобой, веду рукой вверх и вниз с нажимом, — Годжо улыбается едко и довольно. — Представил?       Слышит стон и сам готовится разлететься на атомы. Сугуру почти рычит утробно.       В эту игру могут играть двое, и Сатору хочет вести. Доводить до исступления.       — Только представь, как я заглатываю его и давлюсь воздухом.       Им давится Гето.       — Сатору… — звучит так жалобно и тихо. — Ты можешь ускорить темп?       Годжо сглатывает вязкую слюну, и рука действительно начинает двигаться быстрее. Они в унисон друг другу хрипят, вздыхают, бормочут имена, что не прекращают вертеться на языке.       На самом деле, делают всё это неумело. Сатору, например, вовсе не профи в описании подобного рода вещей, и его хватает на пару грязных словечек, от которых у самого уши краснеют и горят, а Сугуру топорно советует сделать что-то. Это не просьбы или приказы, правда советы вроде «сделай это или сделай то», но не настолько будничные.       — Я бы вылизывал каждый сантиметр твоего тела.              — Великий Годжо Сатору вылизывал бы меня? — Гето не удерживается от очередного смешка.       Это не сбивает с настроя — напротив. В этом смешке вся погибель нервной системы Годжо. Глаз скоро дёргаться начнёт, и он клянётся всем, чем только может, что ещё немного — он пойдёт прямо так, со спущенными штанами к Гето.       — Ох, поверь, Гето, моя воля, я бы сейчас… — снова замолкает наполовину.       — Что бы ты? — Сугуру тормозит, приостанавливая заданный темп.       — Я бы тебя расцеловал. Долго бы целовал! И как в фильмах: чтобы противно, с языком и мокро. Жадно, — Теперь не стыдится, улыбается хитро.       — Так давай, герой. Или ты только на словах горазд? Болтать — не мешки ворочать, знаешь ли.       Гето тоже плавится. Ему так крышу сносит от голоса Сатору, но он только улыбается, боясь представить. А образ всё равно невольно в голову лезет: Годжо сидит рядом, в волосы зарывается и на колени забирается, сначала перекинув свою длинную ногу, он удобно устраивается на Гето. И глаза его — безмолвное озеро — искрятся, как самое настоящее звёздное небо, и в них видно, как кометы летят. Летят в руки Сугуру, он их ловит в ладони. И Сатору ловит, крепко обнимая. Скользит руками по тем самым длинным ногам и, быть может, они потом обовьются вокруг его тела, крепко прижимая к себе.       Или ещё как-нибудь. Какая угодно поза, только бы лицо видеть и ощущать Сатору рядом.       Снова шумно выдыхает, не в силах сдержаться.       — Назови меня по имени.       — Сугуру.       «Сугуру, Сугуру, Сугуру!» — и каждый раз он произносил это с разной интонацией: томной и молящей, желающей, изнывающей. Играл голосом.       Быть с Сатору это прятаться под одним зонтом в дождь, потому что кое-кто забыл зонт; это бесконечно вляпываться в истории, а потом обсуждать их за чашкой чая и баночкой какой-то химозной, приторно-сладкой газировки; это делить смех друг с другом, разливаясь в хохоте. Ловить порхание пышных ресниц своим сердцем и запоминать каждый взмах, а потом по ночам вспоминать и, самого себя пристыдив, морщиться, пытаясь выбросить из головы все глупости.       — Ах… — тянет Годжо. — Сугуру…       «Ах, Сатору» — думает Сугуру. И произносит, впрочем, это же почти незамедлительно.       — Насколько будет отстойно кончить от одного голоса друга? — шепчет на полу-выдохе Сатору.       — Очень отстойно, друг.       Сатору последний раз обхватывает член рукой и сдавленно стонет, закусывая губы.       — Тогда я отстой.       — Ага, — подтверждает Гето.       — Эй, мы в одной лодке! — тут же возмущается Сатору, пытаясь нащупать рукой упаковку салфеток, завалившуюся под кровать.       — Я ещё нет.       И Сугуру чертовски доволен собой. Это было ужасно сложно, но он всё ещё держит себя в руках! Во всех смыслах этого выражения.       Сатору начинает шептать его имя. Тихо и ненавязчиво, но очень быстро переходит на сбивчивые стоны и повторяет как в бреду.       Сугуру сдаётся, очень быстро сдаётся, потому что это невозможно. Приторно, невыносимо, очень-очень нужно.       Выходит, он тоже отстой.       Теперь Сатору довольно мурлычет в трубку что-то о своей победе и про счёт что-то, Сугуру плохо понимает в после оргазменной неге. Только больше расплывается, отдаваясь голосу.