Янтарь твоих бездушных глаз

      В голове был абсолютный туман, он же прослеживался и в глазах, когда Сережа в очередной раз видел его перед собой. Черные, как смоль перья перекрывали обзор, закрывая от всего мира снаружи, и заставляли впадать в еще большую степень истерики.       Раньше ведь они были друзьями. Тогда, в далеком детстве, когда Сереже еще было всего каких-то семь или восемь лет. Птица появился впервые. Сошел с потрепанных клочков бумаги из старенького детского альбома, который ему подарили при поступлении в детдом, и стал его единственным другом, который защищал и оберегал. А потом в такую серую, словно пейзаж на берегу хмурой в пасмурный день Невы, ворвался Олег, поступивший всего полугодом позже самого Разумовского.       С тех пор Птица отступал. Шипел, запугивал, словно злой кот, делящий территорию, но сдался с боем. До того самого дня, как Сережа понял, что последние годы жизни Олега рядом с ним не было. Рядом с ним вообще никого не было. Только он сам с этими ужасными, пламенными глазами, жгущими все живое на своем пути, прикрываясь благой целью…       Разумовский тряхнул головой, тщетно пытаясь выбраться из пучины своих мыслей под дикие вопли разбушевавшегося в отражении зеркала Птицы. Даже сейчас, когда Олег по-настоящему рядом, он совершенно не хотел уходить, то и дело проявляясь в самые ненужные моменты. Прямо рядом с ним и Сережа ничего не мог с этим сделать.       Кровь снова начала откровенно закипать при новом оскорблении себя из уст Птицы. Решительно сжав руки в кулаки, парень тут же обратно опустил их на колени, прижимающиеся в груди. Все же в чем-то его "друг" был прав, без него он просто тряпка, ни на что не способная повлиять, только если деньгами, но не от этого разве Разумовский пытался избавить свой родной дом? Свой родной Питер…       Сережа зажмурился до яркий пятен перед глазами, руками хватая себя за отросшие ярко-рыжие волосы, что в последнее время очень любили путаться и если бы не Олег со своими расческами и резинками на запястье на все случаи жизни, то, наверное, парень бы уже психанул и отрезал эти пакли к чертям. Тем более, что и в бое они мешались, так и норовясь попасть в грязные пальцы каких-либо бандитов. Но они нравились Олегу…       Сережа снова замечтался. Вспоминал карие глаза, с таким обожанием смотрящие на него, массивные руки, стискивающие его в объятиях и успокаивающе поглаживающие по спине… — Да твой Волков бросит тебя при первой же возможности, он уже подозревает что-то неладное с твоими таблетками, которыми ты напрасно травишь себя в попытках избавиться от меня, жалкая, ничтожная тряпка, — все, когда-то закрадывающиеся в панике к Разумовскому в мозг, мысли тут же транслировались Птицей.       Последняя капля была пролита, заливая все вокруг вышедшей из берегов кровью.       Сережа жмурится, раз за разом впечатывая руки в потрескавшееся и осыпающееся зеркало. Проводит уже истерзанными руками по осколкам на полу, стараясь избавиться от отражающихся кусочков Птицы и в них, но просто падает спиной на пол, заходясь в удушающей истерике. Внезапно его словно поместили в вакуум. В комнате не осталось никого. Он не слышал своего крика и совершенно ничего не чувствовал. По крайней мере до того момента, пока в нос не ударил знакомый запах дорогого одеколона.       Того самого, который ему подарил когда-то сам Разумовский. Еловый лес. Свежий и яркий, прогоняющий все невзгоды и восстанавливающий спокойствие в голове. Словно повесил перед собой елочку-ароматизатор из машины и теперь везде с ней бегаешь.       Олег зашел в комнату, чтобы оповестить о том, что все гости готовы. Олег обомлел, когда перевел взгляд на зеркало. Олега просто вело от вида крови на Разумовском. Конкретно вело, когда это была кровь самого Разумовского. И беспринципно добивало, если Сережа сделал это сам.       Друг тут же кинулся к лежащему на спине парню, замазавшего все лицо — да и пол вокруг — кровью в перемешку с солеными слезами. Ни на секунду не задумываясь, он упал на колени за спиной Сережи и за подмышки подтянул на себя, обхватывая за талию для удержания. По остаткам зеркала перед ними стекала кровь.       Разумовский заметно расслабился в знакомых сильных руках, как вдруг вздрогнул и открыл глаза, порываясь выйти из крепкого сплетения вокруг талии, но держали крепко, а еще по рукам растекалась непомерная боль, забирая добрую часть сил из тела. Взгляд судорожно бегал по комнате туда-сюда, пока Олег осторожно не взял его за руки, пачкаясь сам в чужой крови. Руки начали липнуть друг к другу. — Все будет хорошо, — второй рукой он мягко запрокинул рыжую макушку себе на плечо, продолжая поглаживать не пораненные запястья, чтобы не причинять большей боли.       Сережа ничего не мог ответить. Он просто старался выровнять дыхание и на удивление понимал, что от прикосновений Олега становилось действительно легче. На самую малость, незаметную в обычной жизни, но легче. Сердце все еще стуком отдавало где-то в глотке, стараясь, кажется, разорвать ее от всего навалившегося разом дерьма, которое теперь у него буквально в доме. Хренова туча заложников и готовый план убийства.       Мысли снова прервал Волков легким поцелуем в висок. Ощущалось, словно мозги только что прошила пуля. От нервно подрагивающего уголка губ, замеченного Сережей периферическим зрением, на душе скребли кошки или это было лишь удачно подкинутое сейчас сознанием старое выражение. Ладони скребли торчащие из них осколки разной величины.       Почему-то сейчас было абсолютно плевать на все, находясь в объятиях Волкова без возможности из них выбраться. В углу комнаты валялась открученная крышка, а рядом и баночка с высыпавшимися из нее таблетками. Глядя на них, в голове не возникало ничего, только, кажется, желтизна янтаря импульсами пробивалась сквозь ясную голубизну глаз.       Следующий кадр перед глазами был уже в спальне Волкова. Как тот копошился где-то у себя в сумке и доставал из нее разные предметы первой помощи, по типу перекиси и бинтов.       Самой болезненной процедурой стало вытаскивание осколков из руки, особенно, когда в ранке оставалась чуть ли не стеклянная пылинка, четко попадающая в пору на ладони и приносящая нестерпимую боль. Но Разумовский терпел. Не проронив ни звука, кроме периодически сильно выраженных выдохов, по которым Волков и ориентировался. Перекись уже не так сильно раздражала пальцы, которые, по ощущениям, до этого пережили агонию под пинцетом.       Сережа внезапно поймал себя на мысли, что его совершенно это все не заботит. Не заботит забота Волкова. Сейчас он смотрел на свою кофту и думал, что если не замочить сразу, то он не отстирает все эти бурые разводы с любимой вещи, которая с ним еще со времен универа. Мысли цеплялись за любую мелочь во время того, как руки бережно бинтовали от кончиков пальцев до запястий, но на свежей марле практически тут же появлялись новые алые пятна. Глаза стали непонятной смесью желтого с грязно-голубым, Сережа больше не мог смотреть ему в глаза.       Объятия Олега Волкова и его успокаивающие поглаживания по спине были ледяными, и Разумовский не знал, что с этим делать. Словно его самого подменили, высасывая всю энергию и счастье, как после поцелуя дементора из нелепой сказочки про Гарри Поттера, которую Волков ему когда-то упоминал. Детский лепет, не больше.       Как только сел в кресло мир снова приобрел краски. Он в царстве смерти, чумы и страха, животного страха Грома. Не чувствуется спиной по собачьи разочарованный взгляд. Янтарными глазами он смотрит только на доску.       Спустя час раздается пять решительных выстрелов.