Одна ночь одной несчастной пациентки

Лампочка опять замигала, на этот раз несколько сильнее, чем раньше. Склонившаяся над грубым деревянным столом женщина нервно облизнула губы. Что это? Какой-нибудь фокус, чтобы запугать ее? Чтобы она не смогла довести до конца то, что задумала? Женщина приподняла голову и немного покрутила затекшей шеей. Плечи ломило, глаза болели от напряжения. Одинокая электрическая лампочка, свисавшая на проводе с облупленного потолка, наполняла комнату болезненным желтым светом. Женщина бросила взгляд на маленькое оконце, сквозь прутья которого можно было различить серый кусочек неба. Утро. Она ощутила внезапный прилив паники. Уже утро, а ей еще так много нужно написать. Женщина вновь склонилась над столом. Перед ней лежали исписанные листки — быстрым, косым, летящим почерком. Далеко не образец каллиграфии, но сейчас ей было не до красоты. Она писала всю ночь напролет и знала, что останавливаться нельзя. В ее распоряжении была только дешевая сувенирная шариковая ручка с изображением Стоунхенджа и пачка почтовой бумаги, принесенная ей после долгих и жарких обсуждений. Она заверила, что хочет нарисовать дом и детей, чтобы каждый вечер смотреть на рисунки перед сном. Но ее добыче нашлось лучшее применение. «Я должна закончить. Должна рассказать, как я здесь оказалась и что вскоре ждет всех. Если им удастся все скрыть…», — она вздрогнула, не смея даже довести эту мысль до конца. О таком лучше было не думать. Света было очень мало. Вообще это место, в котором она находилась уже… сколько? Если судить по зарубкам, которые она оставляла тайком на ножке кровати, выходило четыре с половиной месяца, но ей самой это время показалось вечностью. Так вот, меньше всего это место было похоже на «современную и оснащенную самым продвинутым оборудованием клинику», как сказал ей в тот день Дражайший Супруг — скорее на старую добрую психиатричку эдвардианской эпохи из черно-белых ужастиков, которые часто крутили по дедушкиному телевизору в ее детстве. Может, они и впрямь запихнули ее в какой-нибудь Бедлам? Она отчетливо помнила ужас, охвативший ее в тот момент, когда она переступила порог этого места. Оно больше напоминало тюрьму, чем больницу. Мрачные лица, гробовая тишина… если не считать диких воплей, доносившихся из глубины здания. Воздух был плесневелым, затхлым, и казалось невозможным вдохнуть его полной грудью. Она оглянулась на Дражайшего Супруга, взявшего на себя труд доставить ее сюда. Его лицо было непроницаемым. Она даже не знала, где находится это заведение. Только предполагала, что где-то в окрестностях Лондона, поскольку их путь не занял много времени. Впрочем, здесь были и свои преимущества. Например, отсутствовали зеркала. В день приезда она мельком увидела себя в отражении тонированного окна служебного «Мерседеса» — нервный жалкий скелет, ходячая жуть из фильмов про концлагеря. На ее ребрах можно было играть, как на ксилофоне. Волосы, густые и темные, которыми она всегда очень гордилась, теперь стали совсем сухими, поредели и утратили былой лоск. Едва ли ее сейчас мог кто-нибудь узнать. Но это и к лучшему. Что они наговорили о ней? Насколько убедительно это звучит? С того дня, как это место стало ее пристанищем, она была лишена связи с внешним миром. Здесь ее звали Наша Дорогая Пациентка — идиотизм, но ничего другого она и не ждала. Если честно, в последнее время она часто думала о том, что и впрямь вот-вот тронется. Может, так и было задумано? Ими? Плевать. Главное — дописать до конца, главное — чтобы прочли и узнали правду. Тогда появится небольшой шанс, что все закончится хорошо. Она строчила без остановки, останавливаясь лишь изредка для того, чтобы размять затекшие пальцы. В эти минуты против ее воли приходили мысли о том времени и той жизни. Кадры мелькали перед ней, как в ускоренной перемотке на кинопленке. Стальной взгляд светлых глаз Самой, который не могла смягчить приветливая улыбка. Он словно преследовал ее повсюду, даже тогда, когда она уходила восвояси. Бесцеремонность и разнузданность Ненаглядного Супруга Самой, осыпавшего ее скабрезностями. Пренебрежение собственных детей, которые брали пример с отца. Мальчиков бесполезно воспитывать, говорила ее бабка. Девочек можно сделать людьми, но мальчики — они будут такими же, как их отец. Если это так, ее сыновьям не позавидуешь. Им с Дражайшим Супругом тоже. Он ненавидел родителей — как в свое время его отец ненавидел своих. Дражайший Супруг называл отца старым дураком, доставалась, к ее удивлению, и его Святой Матери. Она знала, что когда-нибудь их сыновья будут точно так же говорить и о них с Дражайшим Супругом. Если не хуже. У дочери все еще было доброе открытое лицо и мягкое сердце. Но и она мало-помалу следовала за братьями. Она вздохнула. Почему все получилось именно так? Ведь она все и всегда старалась делать правильно, не задумываясь над тем, нужно ли это ей самой. Никогда не спорила с Дражайшим Супругом и его бесчисленной родней, в глазах которой она стояла на много ступеней ниже — потому что ее семья не могла похвастаться многими поколениями благородных близкородственных браков, ее предки не вписали себя в историю великолепными грабежами, знаменитыми обманами, блестящими подлостями, грандиозными разбоями. Дражайший Супруг, конечно, не принимал решений, но послушно исполнял то, о чем ему говорили они. И на этот раз не стал прекословить. Покачав головой, она продолжила писать. Может быть, все это еще закончится хорошо. В конце концов, пока ее всего лишь заперли здесь. Она еще в своем уме и все прекрасно помнит. Если все узнают правду об этой семье, они утратят свою черную силу хотя бы частично. Она писала, пока чернила в ручке не кончились. «Вот. Теперь я закончила, — подумала она, бросив бесполезную ручку. — Это должны прочитать и остановить зло прежде, чем оно наберет силу. Пусть все считают меня помешавшейся. Но я не сошла с ума. Люди должны все узнать. Я написала это, чтобы остановить зло. Я буду бороться с ним. Пока хватит сил». Глядя на светлеющее небо, она услышала шаги. Из коридора доносились голоса. Дверь отворилась. В комнату вошли две здоровенные бабищи в старомодных белых халатах. Она мгновенно подобралась на неудобном стуле. — Доброго вам утречка. А у нас для вас новость, — сказала одна из них. — Неужели? — ответила она, стараясь не выдавать волнения. — Да вот только прежде вас должны осмотреть врачи. — Хорошо. Я готова. Но сначала… — она взяла со стола стопку бумаги. Санитарки быстро переглянулись. — Пожалуйста, передайте им это. Они должны все прочитать. Они должны узнать правду. Это зло уничтожит всех нас, если … — Что это? — санитарка взяла исписанные листы, потом внимательно посмотрела ей в лицо. — Вы что, писали всю ночь, Ваше Высочество? — Да, — торопливо сказал она. — Времени осталось очень мало. Передайте это … Санитарка уставилась на бумагу. — Барбара, нужно сказать доктору Ланцу, — сказала она напарнице. — Пора делать укол. И она принялась быстро рвать листы. — Что вы делаете?! — в отчаянии воскликнула пациентка, бросившись к рукописи, но другая санитарка держала ее крепко. — Пустите! Вы не понимаете! — Мы вам только добра желаем, — мягко сказала вторая, которую звали Барбарой. — Если врачи узнают, что вы писали всю ночь, они снова вас запрут. Помните, как вам было тогда страшно? Вы так буянили, что пришлось вколоть вам двойную дозу. Она смотрела, как страницы превращаются в жалкие клочки. На глазах выступили слезы. — Вы не понимаете… — Как вы нехорошо сделали, Ваше Высочество, — упрекнула ее Барбара. — Вам дали бумагу, чтобы вы отвлеклись, порисовали. А вы тут понаписали какие-то ужасы про вашего дорогого мужа, его отца, его покойную маменьку, которая сделала столько для нас всех. Даже про своих деток написали! — А ведь завтра у вас важный-преважный день, — добавила другая. — Поэтому вас и хотят осмотреть врачи. — Важный день? — она обессиленно обмякла. Голова слегка кружилась. — Очень! Вы снова наденете одно из ваших платьев и шляпку, встретитесь с родными, вас будут фотографировать. По вам все так соскучились! — Но … — И увидите деток, и будете красивой, — мурлыкала Барбара, подталкивая ее к двери. — И забудете эти ваши выдумки. Только доктор Ланц сначала сделает вам укол… Она поняла, что сопротивляться бесполезно.