Падший ангел Мулен Руж

В этой глуши словно вымерло всё живое: на подобных возвышенностях всегда кто-нибудь да обитал, но ни пения птиц, ни шелеста в кустах и среди деревьев не раздавалось. Единственный, кого Сугуру увидел за всё это время, был ворон: иссиня-черный, с длинными перьями и угольными глазами. Он не каркал, только ходил иногда рядом, хромая на лапу. Правое крыло было вывернуто, что объясняло, почему он не улетал, но вот отсутствие привычных для птиц криков — нет. Сугуру хотел его согнать ещё в первый день, но ворон даже не сдвинулся на его приближение. Внезапное карканье могло бы сорвать задание, но пристрелить птицу Сугуру не смог. Правда, если бы он это совершил, то, скорее всего, подобное стало бы актом милосердия для существа, неспособного даже на собственную защиту. Ночь была отвратительной — холодная и мокрая. Мелкий дождь, шедший всю ночь, оставил после себя грязь и слякоть. Лежать на промерзшей, сырой земле — отвратительно; настил тоже промок, и, кажется, за шиворот смог просочиться дождь. Сугуру не спал, кажется, больше пятидесяти часов; время все равно не ощущалось, разве только мышцы периодически затекали. Однако в мушке, наконец, появилось нужное пятно в низине горы. Щелчок — и к размазанной картинке прибавляется красный. Ворон смотрит в направлении выстрела, а затем чернющие глаза уставляются прямо на Сугуру. Птица расправляет крылья, словно пытаясь устрашить, а затем, отступив к выступу, сходит вниз. Ни шелеста перьев, ни глухого удара. Лишь тишина и звуки капель, редко ударяющихся о сырую землю. *** Все тело ощущается куском металла, кости будто слились с мышцами в единую массу. В голове мысли идут медленно — они обросли мхом, как известняк, тягучие и застылые, окутывают голову изнутри, застывая. Уснуть в подобном состоянии невозможно, поэтому Сугуру выбирает меньшее зло, чем ночь, состоящая из кошмаров и попыток не видеть их наяву. Нечто среднее между баром и ночным клубом находится на окраине города. Сугуру приходит сюда из раза в раз только из-за близкого расположения к дому. Здесь темно и сыро; люди, чьи зрачки расширены не от мрака, сидят по углам, изредка выбираясь на танцпол. Женщины в коротких юбках и мужчины, чьи часы дороже всего здания, не стесняясь, липнут друг к другу. Известное в узких кругах место, где ты не получишь косого взгляда, находясь со спутницей втрое младше тебя. — Тебе как всегда? — Сёко возникает перед Гето, стоит ему оказаться в паре метров от бара. — Да, — голос скрипит, потому что Сугуру не говорил несколько дней. Сбрасывая с плеч потёртую кожанку, он тут же слышит щебетание девиц, сидящих на соседних местах. Их голоса похожи на писк радиопомех, что весьма противно отдаются звоном в черепе. — Лови, — через барную стойку скользит до краев наполненный «Олд фешн». — Снова заманишь девчонок и поразбиваешь их мокрые фантазии? — Я не горю желанием тусоваться с мелкими пташками, — Сугуру выпивает больше половины одним залпом. — Да и ты знаешь, что дамочки меня не интересуют. — Ну да, — Сёко поджимает губы и чуть щурится. — А хочешь подкину тебе одну прелесть? Сугуру не хочет снова поддаваться на попытку Сёко свести его хоть с кем-то. Гето не видел смысла пытаться — вряд ли хоть один адекватный человек согласится быть с ним, с учётом его профессии, а сумасшествия ему хватило на годы вперёд. Да и сейчас это совершенно не к месту. Не тогда, когда его руки снова мелко дрожат. — Не волнуйся, он тоже весьма специфичный — под стать тебе. Гето скептично смотрит на Йори и допивает до дна. — Давай на спор, — Сёко протягивает руку, не собираясь отступать. — На что? — Сугуру соглашается, только чтобы она оставила его в покое. — Если он тебе понравится, то ты каждый раз будешь приходить с дорогой бутылкой, а если нет — я наливаю за свой счёт. — Идёт. *** Свет VIP-комнаты мягкими тенями окутывает фигуру — слишком светлую и чистую. Он не вписывается в эту комнату, в это место в целом. Будто чья-то фантазия о непорочности среди сплошного мрака случайно ожила. — Красивый? — Сёко закуривает сигарету и поджимает плечом косяк двери. — Да. «Красивый» — это слишком легкое, простое, даже низменное определение. В каждом движении, в каждой детали находится нечто внеземное, уникальное, неоспоримо прекрасное. — Почему он у шеста? — Сугуру не может отвести взгляд, хотя где-то на подкорке нечто шепчет о неправильности. — Ему просто нравится, — Сёко весело хмыкает. — Он приходит иногда, снимает «випку» и не закрывает дверь. Сугуру не любил стриптиз — он всегда ощущал в этом лишь похоть, что-то низкое и даже грязное. Но то, что он наблюдает сейчас, не похоже на него. Это искусство. Человек перед ним — концентрат наслаждения от самого себя и музыки, что словно проходит через него, создавая идеальный баланс. Это красиво, это заманивает, привлекает и затягивает. Нет обнаженного тела или пошлых движений. Легкая рубашка, плавные перекаты мышц. — Я выиграла спор? — Я поговорю с ним, и тогда решим. Скажи его имя. — Годжо Сатору. Йори уходит и захлопывает дверь. От этого звука Сатору останавливается и смотрит на него. — У меня закончилось время? — Нет, — Сугуру подходит ближе, и каждый его шаг отслеживается этими убийственными глазами. — Просто Сёко захотела меня заинтересовать тобой. — И как? — Сатору закусывает губу и пробегается взглядом от макушки до пят. — Получилось? — Возможно. Сугуру садится внизу сцены; диван, повидавший не одну десятку тел, не особо его привлекает. Сатору смотрит сверху вниз, в его взгляде уверенность и искры азарта — такого же, как у Сёко. Он выглядит как человек, который владеет ситуацией, словно одно его слово способно изменить происходящее, как ему вздумается. — Почему ты здесь? — Сатору прекращает своё изучение и продолжает двигаться в темп музыки, прикрыв глаза. — Здесь хороший алкоголь. Сугуру наблюдает за плавным качанием бёдер, перекатом ткани рубашки, и ощущает, как в кровь выбрасывается поток гормонов. Пульс ускоряется, и к духоте комнаты примешивается его тяжелое дыхание. — В алкомаркете тоже сносный, и дешевле раз в пять, — Сатору проводит одной рукой по шее, чуть задевая край воротника. — Так скажи настоящую причину. — Хотелось отпустить голову, — голос снова хрипит, но причина этого — Годжо, что выгибает грудь дугой. — Ну, это я могу организовать. Сатору откидывает голову назад и проводит рукой по ключицам, переходя ниже по корпусу тела. Сугуру чувствует покалывание вместо дрожи в пальцах. Мелкие электрические разряды бегут по телу, а дыхание спирает. — Почему ты здесь? — Сугуру передвигается чуть ближе, и Сатору, чувствуя это, плавно спускается ниже. — Потому что я хочу отпустить себя. Сатору садится на колени и открывает глаза. Яркость циана с разводами лазури топит Сугуру, словно толща воды. — И потому что я хочу развеять скуку, — Годжо расстёгивает верхнюю пуговицу, и Сугуру втягивает воздух с тихим свистом. *** Ключи со звоном падают на ламинат, и дверь хлопает до тряски стен. Быстрые движения, смазанные поцелуи и ледяная кожа. Сугуру ощущает выступы рёбер через тонкую ткань рубашки. Сатору сбрасывает его кожанку со своих плеч и пинает её по полу. Гето пытается чуть отстраниться, чтобы найти выключатель, но Годжо на его попытку сжимает его волосы на затылке сильнее и прикусывает нижнюю губу. Сугуру прижимает его к стене и сжимает ребра ощутимее, отчего Сатору стонет в поцелуе и царапает затылок ногтями. Поцелуй становится острым из-за того, что теперь он имеет четкий вкус металла. — Любишь кусаться? — Сугуру целует шею, которая привлекала его всё это время. — И царапаться, — в подтверждение своих слов Сатору оставляет очередную борозду на обнажённом плече Гето, откидывая голову сильнее. Запах духов Годжо забивается в нос, от чего Сугуру ведет ещё сильней. Вишня и табак. Сладость, смешанная с терпкостью, — слишком хорошо ему подходят. Гето вжимает колено между ног Сатору, от чего он стонет громче. И, возможно, Сугуру действительно забыл, каково это — держать кого-то в руках, но он готов поклясться собственными руками и «CheyTac», что ни разу не слышал более пьянящих звуков. — Спальня далеко? — Сатору держит его челюсть в своих руках и нервно облизывает губы. — Нет, — Сугуру расстёгивает пуговицы на чужой рубашке, и ему кажется, что их количество — издевательство в чистом виде. — Тогда тащи меня туда быстрей, а иначе… — Годжо трется о ногу Сугуру, вцепляется одной рукой в волосы на затылке, притягивая его ближе, и шипит на ухо, задевая губами хрящик: — Я отдамся тебе прямо у этой чертовой стены. Все происходит быстро, дергано, резко и слишком шумно. Они задевают все углы и опрокидывают стул; вещи теряются одна за другой. Сугуру надеется, что патроны, забытые в кармане брюк, не разлетелись по всему полу, потому что если звон и был, то скулеж Сатору заглушил любые звуки. Постельное белье холодило кожу, а кусачие поцелуи ощущались мелкими углями; в темноте комнаты разглядеть можно разве что силуэт, и оттого все остальные органы чувств работали на двойную ставку. Голову, наоборот, с каждым движением и прикосновением наконец отпустило окончательно; алкоголь работал иначе — давал забвение, а тело, что прижимается как можно ближе, позволяло раствориться и абсолютно не ощущать давление на черепную коробку. Годжо старался взять главенство на себя: тянул, кусал, давил и даже залез сверху и не позволял менять положение. Что-то шептал или заходился в очередное шумное дыхание — Сугуру, честно, не вслушивался, толку от этого никакого. Сатору проводит языком по горлу, и Гето грубо хватает его за затылок, чтобы снова затянуть в поцелуй — слишком резкий, слишком острый и жестокий, потому что это очередная борьба. Годжо играет грязно, когда обхватывает ладонью член Гето. Сугуру стонет и чувствует, как Сатору улыбается прямо в губы. Он дикий — вот как теперь его может охарактеризовать Сугуру. Мелкая бестия, пытающаяся доказать, кто тут главный. И, возможно, пустить все на самотек, наблюдать и наслаждаться происходящим — вполне сносный выбор, но у Сугуру руки не дрожат, и в голове не раздается звон автоматной очереди. — Блядство, — Сатору вскрикивает и чуть заваливается назад, когда Сугуру резко подхватывает его, сдвигая выше. — Хочешь быть сверху? Пожалуйста, — голос Сугуру хрипит, как на очередной вылазке, интонация слишком холодная для происходящей ситуации. — Но не думай, что просто поимеешь меня, бестия. Сугуру сильно кусает стык плеча и шеи. Сатору вцепляется в его плечо, вонзая ногти, и шумно глотает воздух. Снова шепот — но точно не предназначенный для слушателя, так, себе под нос. Шарить под подушкой в поисках смазки неудобно, когда другой рукой удерживаешь тело, что менее агрессивно, но все же по-прежнему пытается извернуться. Пальцы так не вовремя касаются холодного металла, и, со всей осторожностью, чтобы глухой звук удара об каркас кровати не был слишком громким, сдвигают оружие подальше. Сатору абсолютно не вовремя изворачивается и кусает под ухом, задевая пальцами сосок. Сугуру дергается, но все же удачно сдвигает пушку за матрас, наконец доставая смазку. — Наконец-то, — Сатору нетерпеливо ерзает и выхватывает флакон из рук. — Я сам. И сейчас Сугуру жалеет, что не купил новый светильник. Света из окна становится катастрофически мало — гребаный уличный фонарь освещал только контур тела, и насладиться зрелищем всецело не выходило. Сатору заводит руку за спину и снова стонет, но на этот раз менее показушно, а как-то жалобно, от чего комок возбуждения в паху начинает болезненно давить. Сугуру касается его бедра, и Годжо ведется на эту ласку. Хотелось сжать посильнее, но Гето только гладит, продолжая вглядываться в лицо. И реакция на действие, не похожее на все предыдущие, кажется странной. Сатору замирает и будто уменьшается в размере, на мгновение теряя весь свой пыл. Он точно задерживает дыхание, а затем медленно перемещает руку Гето выше. Если бы Сугуру был трезв, если бы всю прошлую неделю не отсидел в засаде, он обратил должное внимание на все ужимки и реакции на малейшую нежность. Но это сумасшествие, обоюдная попытка забыться, не оставила даже возможности для рационального анализа. В какой-то момент всё смешивается в мешанину из звуков и хаотичных движений. Удовольствие прошибает толчками. Сатору двигается на нём, как типичный парниша из любительского видео. Но это не кажется отталкивающим — наоборот, стоит ему снова вцепиться в плечи при сильном толчке и откинуть голову назад, Сугуру желает только сильнее вжаться в него. Годжо хнычет и что-то стонет. Гето ускоряется, угадывая его просьбу. Поцелуи становятся совсем развязными и мокрыми — Сатору будто не может сосредоточиться на всём одновременно, оттого мажет мокрыми губами то в уголок губ, то в подбородок. Сугуру мягко хватает его за подбородок, и Сатору снова замирает. Гето продолжает двигаться в прежнем ритме, но целует мягко, совсем слегка удерживая пальцами. И Годжо прошибает — он не успевает ответить, когда его громкий стон раздается на всю спальню. Сугуру сжимает зубы, чтобы случайно не двинуться слишком резко, когда ощущает капли на своем торсе. Сатору обмякает в его руках и тихо шепчет на ухо, как ему хорошо, пока Сугуру продолжает движения. И Гето, наконец, отпускает, пускай на жалкие мгновения. Все мышцы напрягаются, а затем резко расслабляются, и в голове лишь мягкий туман и никакого звона с шорахами. — Ты неплох, — Сатору лукаво улыбается. В темноте этого не видно, но Сугуру чувствует плечом, к которому по-прежнему прижимается Годжо. — Ты тоже. Сатору тихо смеётся и обнимает за шею. — Мне кажется, мы можем как-нибудь повторить. — Ага. Сугуру не спал больше суток, не спал в кровати неделю, не чувствовал отсутствие напряжения, наверное, полгода, поэтому даже полусидя он засыпает слишком быстро. Правда, проснувшись, он резко вскакивает с кровати. Сатору в постели нет. Тот факт, что Сугуру не почувствовал, как тот ушел, пугает и заставляет прийти в режим ожидания угрозы мгновенно. После обхода всей квартиры и проверки сейфа и нычек он, наконец, разворачивает записку оставленную на подушке. «Ты полночи не давал мне спать своими резкими судорогами, но я ещё загляну. Кофе на кухне.» Чашка, правда, стояла на кухне уже с остывшим кофе. *** Так в мрачной картине под названием «Жизнь Сугуру Гето» появляется новая прелестная деталь. Обычно ночью, когда Сугуру абсолютно не ожидает, раздается мягкий стук. Сугуру открывает, даже не посмотрев в глазок — к нему не ходят в гости, а те, кому известен его адрес, не стучатся мягким перекатом костяшек по дереву. Они трахаются, засыпают вместе, а на утро кровать всегда пуста наполовину. Сугуру как-то, ради интереса, проснулся в пять утра, надеясь застать Сатору рядом, но, к его удивлению, только записка валялась на соседней подушке. — Во сколько ты просыпаешься? — Сугуру перебирает светлые пряди, пока Сатору рассматривает его шрамы и, как всегда, не задает вопросов. — Как проснусь, — Годжо скалится, а затем мягко целует шрам на шее. — Или как взойдёт солнце. Обычно они не особо разговаривают. Сугуру — по понятным причинам, но, как оказалось, у Сатору тоже есть свои. Ничего личного: ни возраста, ни настоящего адреса. Семья, работа, номера телефонов — всё это по-прежнему неизвестно. Однако Сугуру узнает, что любимые цветы Сатору — лилии, а про себя говорит о детской мечте стать ветеринаром. Годжо по-прежнему застывает от любой ласки. Сугуру вздрагивает от шорохов и громких звуков. Сатору — первый человек, с которым удается поймать баланс. Странный, больше похожий на сплошной порок в виде похоти, но это намного больше, чем с кем-либо за последние пятнадцать лет. Мало разговоров, много прикосновений и ни единой попытки залезть под кожу. Они оба понимают, что интимные касания не позволительны. И дело не в гениталиях. Плоть всегда останется плотью — шрамы на ней яркие, но касания к ним не отдают болью. Это просто затянувшаяся кожа. Внутренние раны вовсе не затягиваются: может, рубцами и обрастают, но стоит на них хотя бы взглянуть — и они моментально разойдутся. Сатору похож на него душой, что скрыта мраком и покрытая пеплом. Но она намного ярче, чем его собственная. Слепит и сжигает роговицу. От этого Сугуру иногда сжирает любопытство: что именно заставило Сатору снизойти до такого низшего создания, как он? Почему Сатору Годжо решил спрятаться в темноте переулков и скрыться в маленькой квартире с окнами у пожарной лестницы? Но вопросов они не задают. Поэтому он и не думает начинать. Только продлевает аренду конспиративной квартиры ещё на месяц, а потом — на три вперёд. *** У Сугуру были определенные привычки, которые другие люди не переносили, либо не могли в должной мере им соответствовать. Армия и служба только закалили их, возведя в абсолют. Так, порядок должен был соблюдаться на уровне стерильности больниц. В определенные периоды запах чистящих средств стоял в квартире неделями, даже с учетом проветривания. Вещи лежат четко на своих местах, ведь их смещение означало бы, что кто-то посторонний приложил к этому руку. Беспорядок не раздражал. Он мог повлиять на состояние мнимого покоя. — А полотенце всегда должно висеть рисунком вперёд? Сатору рассматривает ванную, пока Сугуру целует его затылок. Взглянув в зеркало, Гето понимает, что Годжо абсолютно не обращает внимания на его действия; все его внимание сосредоточено на сушилке. — Да. — А щетка щетинками назад отвёрнута? — Сатору неосознанно гладит ладонь Сугуру на своей талии, продолжая дотошно осматривать все поверхности и детали. На мгновение в памяти Сугуру всплывают рассказы сослуживцев про шпионов — или, скорее, про засланных врагов. Их самих учили этому, в действии ни разу не пригодившийся навык был плотно вбит в голову главнокомандующим. Гето не подаёт виду — этому также обучали. Ведь если враг заметит твои опасения или подозрения, то, скорее всего, выстрелит на поражение. Сугуру оттягивает ворот кофты Сатору, продолжая целовать его кожу и наблюдать через зеркало за чужим взглядом. — И коврик у тебя всегда прилегает к краю ванной? Гето мычит согласие в плечо и вспоминает всех заказчиков, чьи требования он мог нарушить. Семьи потерпевших вряд ли бы исхитрились настолько, чтобы посылать молодого паренька со страстью к шмоткам викторианской эпохи и танцам в клубе на окраине. Скорее, они бы поджидали его около дома и снесли бы ему голову единичным выстрелом. Значит, это могут быть только люди, на которых он работал в виде исключения. Их было меньше десятка. Те, кого он не устроил, — примерно четверо. В голове бежали фамилии и имена, возраст и статус. Он ничего не знал о Сатору, поэтому взять его в расчёт не представляется возможным. — Сугуру. Гето поднимает глаза. Сатору смотрит на него и сжимает его ладонь. — Ты немного силу не рассчитываешь. Сугуру не ощущает собственной руки, но, судя по побелевшим костяшкам, он и правда сжимает талию слишком сильно. По одному пальцу он разжимает кисть, не прерывая зрительный контакт. Сатору насторожен и теперь целиком сосредоточен на нём. Гето ищет подсказки, знак, через который он бы смог понять, что Сатору осознал, что его подозревают. Но ничего подобного не находит. Годжо только дышит глубоко, а глаза его распахнуты. Бирюза в свете ламп снова завладевает Сугуру. Настолько яркие, живые, с окантовкой белых ресниц. И весь Сатору буквально в его руках; тонкие пальцы продолжают поглаживать запястье. — Ты не подумай, — Годжо улыбается и придвигается вплотную. — Я не хотел тебя смутить. Обычно я использую иные методы, — улыбка перерастает в ухмылку, и Сатору развязывает ленты на своей кофте. — Просто раз я в чужом доме, то должен соблюдать его порядки. Сугуру отвлекают от подозрений острые ключицы в отражении. Правда, в голове продолжался анализ, от которого не могли отвлечь даже ответные поцелуи Годжо или его стоны прямо в ухо. Ногти черчили на его руках борозды, волосы раздражая лезли в глаза, мешая смотреть в отражение, в котором Сатору жмурился и кусал нижнюю губу, пока Сугуру вбивался в него сильнее обычного. Однако Годжо явно не жаловался, двигаясь навстречу и поддаваясь. Гето прижимает Сатору вплотную к раковине. Колени Годжо подкашиваются — Сугуру перехватывает его крепче. Толчки перестают сохранять ритм, стоны становятся выше, и Сатору начинает выкрикивать имя Сугуру на особенно жестких толчках. Гето пытается отвлечься, смотреть на Сатору — на талию, вокруг которой практически соприкасаются пальцы в кольцо; на светлые волосы, которые колышутся при любом движении. Но стоит закрыть глаза, как перед ним проецируется картинка очередного смазанного лица. — Пожалуйста, Сугуру. Годжо выворачивает шею и смотрит жалобно, моляще. Сугуру отпускает одну руку и наклоняется к Сатору, чтобы перехватить его за волосы. Годжо скулит прямо в губы и целует. Утром его, как всегда, нет. Полотенце висит как нужно, стакан с принадлежностями, которые они вчера опрокинули, стоит на своём месте, и щетка повёрнута в нужную сторону. Смятый коврик расправлен и придвинут к ванной. Ещё несколько недель паранойя скребёт голову. Выйти в магазин становится сложно — Сугуру ожидает засаду в каждой тени. Запах хлорки пропитывает стены. Сатору возвращается, как всегда, под вечер, когда Сугуру его не ждёт. Первые полчаса принюхивается, чихает в ванной и открывает все окна. Гето никак не комментирует его попытки — он сам не чувствует запах хлора. — Я куплю тебе какую-нибудь чистящую дрянь с отдушками, — Сатору залезает на его колени и недовольно жмурит нос. — Пусть у тебя лучше будет вонять розами или алоэ, чем этой химией. Годжо правда покупает несколько баночек к своему следующему приходу. Он довольно улыбается и с порога лезет с поцелуями. Сугуру только закидывает пакет со средствами в ванну и тащит Годжо в спальню, повторяя между поцелуями, какой тот молодец. Теперь всё пахло лилиями. И, как оказалось, Сатору способен поддерживать порядки Гето. Он запомнил расположение вещей во всех комнатах. Теперь после ухода признаков его нахождения в квартире не остаётся совсем. Сугуру ловит себя на мысли, что теперь есть опасения сойти с ума — с мыслями, что Сатору просто плод его воображения. *** Кошмары были всегда. С детства ему снились монстры — странные аморфные существа, что пытались его съесть. Теперь ему снятся смерть, кровь, война. Он привык. Снова и снова — череда выстрелов, пытки, отвратительный жар пустыни, песок, забивающийся в нос и рот, чужие мозги и ошметки плоти на его форме, крики и вопли сослуживцев с оторванными конечностями. И запах. Он чувствовал его словно наяву: гниющая плоть, порох и кровь. Он не может проснуться. Поначалу он четко осознает, что это лишь сон, а затем череда выстрелов заставляет пригнуться к земле — и кроме мысли о выживании не остается ничего. Иногда он кричит так громко, что утром саднят связки. Он привык к кошмарам с детства. Но он абсолютно забыл, что иногда спит не один. — Сугуру. Крик раздается прямо в ухо, и чьи-то руки удерживают его. Тело двигается автоматически, пока в голове по прежнему раздается вопль Хайбары. Гето сшибает с себя тело, прижимая локоть около чужой глотки, пока хватает пистолет под подушкой и снимает его с предохранителя. — Сактилик, — Сугуру шипит, сжимая шею всё крепче. Чей-то хрип не слышен из-за шума в ушах, а слабые попытки отбиться почти не ощущаются. Обычно арабы бьют сильно, стреляют в ответ, шипят проклятья и хватаются за ножи, спрятанные в ножнах. А этот слабо сжимает его предплечье двумя руками, даже не пытаясь ударить в горло. У них черные глаза, в которых отражаются смерть и ненависть. В них нет страха. В голубом — мареве животный ужас. Они яркие, живые, не похожи на выжженные угли. — Сугуру. Хрип, даже не шепот, наконец, заставляет его разглядеть Сатору, чьи губы белеют, а слезы катятся по вискам. Сугуру ещё несколько секунд находится в оцепенении, а затем отдергивает руку и скатывается с кровати. Громкий вздох и сухой кашель окончательно разбивают иллюзию военного Ирака. Нет жары пустыни, но пот катится градом по спине. Нет террористов, чьи мушки направлены в лоб, но страх морозит изнутри. Колени ватные, а руки начинают дрожать настолько сильно, что поставить предохранитель получается с седьмой попытки. Сугуру толкает пистолет под кровать и пытается встать, но лишь жалко оседает на пол. Сатору перестает кашлять, но по-прежнему хрипит на каждом вдохе. На шее — яркий красный след, который скоро нальётся синевой. Годжо смотрит на него огромными глазами, забившись в угол кровати. Его зрачки расширены настолько, что от радужки нет и половины. Его трясёт точно так же, как Сугуру. Одеяло, которым он попытался прикрыться, дрожит под его руками. Сатору по-детски пытается спрятаться под одеялом от страшного монстра. Монстра, которым стал Сугуру. — Боже, прости меня, — Сугуру прячет лицо в ладонях и его голос ломается. — Мне очень жаль. Сатору затих. Даже дыхания не слышно. Либо Сугуру снова впал в прострацию слишком сильно. Врач давно советовала, найти объект для концентрации — мелочь, за которую можно зацепиться, чтобы не выпадать из реальности. Но отнять руки от лица слишком сложно. Смотреть на Сатору, что застыл в ужасе, — отвратительная перспектива. Сугуру, не отнимая ладоней, смотрит в пол. Он деревянный. На нем узор из полос, их можно посчитать. Цвет близкий к кедру, но слишком тёплый. Доски длинные — метра по два — и узкие, сантиметров пятнадцать. Он дома, в одной из конспиративных квартир. Здесь нет угрозы, не считая его самого. Он не будет являться угрозой, если сможет успокоиться. — Ты военный? — голос раздается сверху, и Сугуру снова прошибает. — Эй, ладно, я понял, плохой вопрос, — ткань шуршит, и Сатору пододвигается чуть ближе. — Твой любимый сезон «Доктора Хауса»? Сугуру концентрируется на голосе, обрабатывает вопрос слишком долго, но через минуту отвечает: — Третий. Шорохов нет, но Сугуру загривком чувствует чужое приближение, от чего стискивает руки крепче, а мышцы спины сильно напрягаются. — А любимый персонаж? Голос хриплый, но интонация мягкая, даже ласковая. Это не похоже на допрос, который любил устраивать Яга, или допрос, который постоянно инициировали террористы. — Чейз. Сугуру чувствует рядом с собой Сатору. Совсем близко. Настолько, что если он выпрямит руку, то сможет дотянуться до его горла и сломать без особых усилий. — А есть любимая цитата? — Сатору опускается на пол, слишком близко, будто и не боится. — Не нравится ответ — не задавай вопрос. Сугуру смотрел сериал около двенадцати раз целиком, не считая просмотра рандомных серий. Сатору назвал его сериаломаном, но когда Сугуру вернулся с терапии, единственное, под что он мог уснуть, — был трёп о медицине. Об этом он не рассказывал. — А моя — про одиночество, — Годжо протягивает стакан с водой, который до этого стоял на тумбочке. Стакан дрожит, но вода не проливается. — Что-то вроде: «Я люблю одиночество или просто убедил себя в этом». Сугуру забирает воду, но удержать в руках тяжело — треть проливается на пол. Тогда Годжо аккуратно придерживает его, помогая выпить до дна. Гето смотрит периферическим зрением на спокойное лицо Сатору. Он улыбается. Не скалится или ухмыляется, а мягко, будто ребёнку. Они поменялись местами? Хотя, скорее, снова оба в одном состоянии, но в Сатору света больше. — Прости. — Ничего, — Годжо ободряющее касается плеча, не решаясь сжать. — У всех есть свои ужасы. Просто твои решили явиться в моём присутствии. — У меня не было приступов больше года, — Сугуру оправдывается, хотя больше пытается убедить себя. — Если ты хочешь уйти, я пойму. — Глупый, — Сатору проводит по руке и останавливается около запястья. — Я понимаю. Сугуру не спрашивает, про что он. Позволяет уложить себя в кровать и даже не вздрагивает от руки, которая начинает гладить его по голове. Он снова извиняется, а Сатору начинает рассказывать про свою бессонницу. Сугуру думает, что не сможет заснуть, но шёпот Сатору и его пальцы в волосах усыпляют даже быстрее феназепама. Утром Сугуру впервые просыпается не один. *** Сугуру редко чем-то увлекался. Книги казались пустой тратой времени, не вызывали особых эмоций или чувств, разве что ещё в старшей школе ему порой западало что-то в душу. Сериалы, фильмы, шоу, аниме были лишь белым шумом. Они могли быть интересными, запоминающимися, веселыми, но Сугуру пересматривал некоторые просто по привычке. Война уничтожила в нём возможность по-настоящему увлекаться подобным. Может, эмоции и были, но чувства затупились, истлели в труху слишком быстро, чтобы можно было ими по-настоящему насладиться. Это вроде относится к норме. По крайней мере, так его заверяли разные специалисты. Советовали почаще быть среди людей и учиться заново проживать вместе с ними эмоции и чувства. Сугуру люди либо раздражали, либо он сам их пугал. Сатору же, кажется, мог увлечься чем угодно. — Ты смотрел «Паприку»? Годжо не успел до конца размотать шарф, как вбежал в кухню с горящими глазами. Сугуру только помотал головой в отрицание. — Это нужно посмотреть. Вот прям обязательно. Правда, сначала Сатору пересказал весь сюжет, а только потом включает на ноутбуке аниме. С каждым новым действием персонажа или резким переходом между кадрами Сатору громко восклицает и начинает комментировать. Сугуру правда старается смотреть внимательно, запоминать имена и, по мнению Годжо, важные моменты. Только это выходит плохо. Гето больше сконцентрирован на Сатору. На его глазах, в которых отражаются все краски с экрана компьютера. На белых ресницах, концы которых то алые, то розовые. На губах, которые тот периодически закусывает, чтобы не сказать очередной спойлер. Когда экран меркнет и по нему плывут титры, Сатору хватает Сугуру за руку и заваливает вопросами, но явно не ожидает развёрнутых ответов, потому что сам отвечает на них спустя несколько секунд. Сугуру может только улыбаться уголком губ и слушать, иногда кивая. Грудь наполняется теплым воздухом, который Сугуру черпает от Сатору. И этот момент кажется ему намного значимее и приятнее, чем дележка постели. Некая духовная близость. Без неприятной горечи на языке, как было после кошмаров. В следующий свой приход Сатору приносит книгу и с жалостливыми глазами просит прочитать её. Сугуру прочитывает её за ночь, отвлекаясь только на то, чтобы поправить одеяло, сползающее с плеч Годжо. И что-то приятное определённо есть в утреннем обсуждении за чашкой кофе. Теперь у них есть киновечера, общие фавориты среди фильмов, и книги на полке начинают прибавляться. И дело не в самой сути просмотра или прочтения, а в собеседнике. В Сатору, чьи глаза теперь горят намного чаще, в его поцелуях благодарности в уголок губ. *** Когда Сугуру было лет семнадцать, он впервые влюбился. Тогда ему казалось, это навсегда, что не будет ничего похожего, что чувства будут с ним до конца жизни, вшитыми в организм, как имплант. Сейчас он не помнит даже его имени. Ощущения же и правда запомнились, кажется, навечно. Желание касаться как можно чаще, невозможность сдержать этот порыв, словно кричащий во всем теле; искать глазами в толпе ради мимолетной возможности увидеть его; стойкое чувство, что отдаст всё, возложит мир к чужим ногам, ожидая взамен лишь улыбку или поцелуй в щеку. Сейчас он слишком стар для мечтаний и розовых замков из сахарной ваты, скрипящей на зубах. Иллюзии не проживут в голове и нескольких минут, моментально разбившись о реалии жизни. Но вот он смотрит на Сатору больше положенного и, оказывается, тот намного красивее в растянутой футболке и утренних лучах, нежели во мраке того клуба. И его ямочки, кажется, растирают сердце в труху каждый раз, когда он улыбается искренне. Мимолетные прикосновения становятся значимее, чем секс. Когда тонкие пальцы путают волосы вечерами или голова ложится на его плечо приятной тяжестью. Духи Сатору всё те же, но теперь Сугуру ведёт не от них, а от настоящего запаха Годжо. Практически незаметного за парфюмерией, но всегда оставляющего след на подушке. И если редкими утрами он утыкается в неё лицом, пока Сатору в ванной, это останется только между ним и постельным бельём. Теперь Сугуру ждёт стука во входную дверь, как верный пёс. На службе были овчарки, которые выполняли команды, повинуясь лишь жестам, и, кажется, Гето самостоятельно выработал похожие рефлексы. И да, он подрывается намного быстрее, чем раньше, чтобы открыть дверь. Секс больше не функция для удовлетворения, не способ сбросить физическое напряжение. Близость — единственная возможность сказать что-то, донести те чувства, о которых вслух он ни за что не скажет, но мягкими касаниями надеется начертить на чужом теле. Он больше не боится проговориться — Сатору и так догадался, может, не до деталей, но суть точно уловил. Сугуру говорит чаще не о работе или службе, а о местах и людях. А Сатору слушает и не перебивает, даже если он делает слишком долгие паузы. Но Сугуру по-прежнему не строит иллюзий. Реалии жизни всё так же жестоки и несправедливы. У него нет шансов — даже теоретических. Однако никто не способен ему запретить смотреть на чужую улыбку и яркие глаза, наслаждаться прикосновениями, вдыхать чужой запах и стараться сохранить его на своей одежде, ждать встречи и касаться бережно и мягко. Никто не запретит ему надеяться. *** Новый заказ пришёл, когда Сатору разливал кофе по кружкам. Мелодия означало одно — работа. Сугуру нашел телефон под одеждой Годжо, которую он скинул позапрошлым вечером. «36.2167, 138.483 три на три…» — Мне нужно будет уехать. — Надолго? Годжо запрыгивает на подоконник, сдвигая горшок. Сугуру не помнит, когда Сатору притащил его. Вроде на распродаже около месяца назад купил вместе с бутылкой дешевого вина. Мелкий, пожухлый цветок уже успел расцвести. — Не знаю, — Гето думает о том, что растение надо поливать. Из-за работы он и не заводит какую-либо живность. — Ты же вернёшься? — Сатору задает вопрос слишком быстро, будто он не успел его обдумать до конца. И, судя по отведенным в сторону глазам, вовсе не хотел задавать. — Да. Годжо кивает, но по-прежнему не смотрит в сторону Сугуру. — Ты знаешь… — Гето подходит к подоконнику и чуть задевает плечом Сатору. — Сорняк поливать надо. — Это гардения. — Ну, она в любом случае нуждается в поливке. А я не знаю, как долго меня не будет. Сатору царапает скол на горшке и кивает. Сугуру ждёт вопроса, но Годжо, кажется, глубоко в своих мыслях. — Я могу забрать его, — Сатору берёт цветок в руки. — Я не к этому говорю, — Сугуру пододвигается ближе и перехватывает горшок. — Сможешь иногда заглядывать и поливать его, пока меня не будет? Годжо замирает, а потом в удивлении смотрит на Гето, задирая голову. Сугуру видит, как в голове у Сатору строятся какие-то механизмы, а потом замыкаются. — Конечно, без проблем. Годжо улыбается, и Сугуру отвечает тем же. *** Выстрел. Единственная пуля — и чья-то жизнь оборвана. Это всегда его поражало. Мелкий сгусток металла обрывает чью-то жизнь в секунду. Без лишнего драматизма и страданий. Смерть предпочитает неожиданность, Гето предпочитает ночь. На войне его называли Предвестником. Командир говорил, что Костлявая его благословила при рождении. Сугуру считает себя метким. Совесть не грызет — в этом смысле она сперва атрофировалась, а потом померла под градом вражеских пуль. Иногда Гето даже хочет почувствовать это — перетяжку в груди. Но вот он снова стреляет и всё, что он чувствует, — это отдача оружия. Крыша холодная, не освещена ничем — даже уличные фонари будто специально создают тень, погружая и его в этот купол. Сугуру перекатывается на спину и отправляет СМС с коротким посылом «1.1.». Собирая оружие и закидывая его под брезент, он думает о цветке, оставленном на подоконнике. О его мелких бутонах, которые должны раскрыться, и о Годжо, который иногда заходит в его квартиру. Наверное, впервые за пару лет ему не безразлично, вернётся ли он обратно. Вернется ли он домой. *** Он должен был догадаться. Наверное, ещё в первый раз мог додуматься. Но до него долго доходило. И, видимо, его зрение снайпера впервые дало осечку, раз для этого Сатору потребовалось так выделиться.. Сугуру проверял все нычки и тайники по возвращении, даже не успев разобрать сумку, когда в двери заскрипел ключ, а затем и громкий хлопок об стену был такой силы, что, кажется, побелка в коридоре осыпалась. Гето вытащил пистолет из кобуры, готовясь принять удар, когда вместо криков или свиста пуль послышались вошканье и тихая поступь к кухне. Продолжая держать оружие перед собой, Сугуру проверил периметр, выйдя из спальни. В коридоре валялись поношенные кеды и белый полушубок, на мехе которого точно была кровь. — Сатору? — Гето заходит на кухню, убирая пистолет за пояс. Годжо даже не оборачивается — только стоит у раковины и держит голову под водой. Его одежда где-то порвана, манжеты запачканы кровью, синяки на руках начинают проступать. Вся его поза выражает собой безмолвное предупреждение не приближаться, и Сугуру его выполняет. Злость, которую он не испытывал слишком давно, начинает шипеть в жилах и норовит овладеть им. Хорошо знакомое ранее чувство, как дрожь, перерастающая в тряску: мышцы каменеют, а челюсть начинает сводить, пелена падает на глаза, и единственный способ её рассеять — это дышать глубоко и ровно. Он пытается, но выходит плохо, потому что тремор рук становится сильнее. От того, что он продолжает пялиться на Сатору, замечая с каждой секундой всё больше деталей, легче точно не станет, поэтому Сугуру возвращается в коридор и уносит полушубок в ванную. Пыль и грязь сделали его серого цвета; насколько Гето помнит, он был ближе к жемчугу. Сугуру набирает таз воды, продолжая вслушиваться в звуки квартиры. Сейчас его интуиция, чуйка или выдрессированная на войне животная часть находится в той же готовности, как и в пустыне при попытке захвата части вражеской территории. Руки всё делают автоматически, пока мозг занят анализом и конструированием возможных происшествий. Напали в подворотне? Попытка грабежа? Изнасилование? Перешёл кому-то дорогу или задолжал денег? Нахамил мажорам в клубе или отказал всё тем же уебкам с деньгами вместо мозгов? Он не сможет предположить что-либо с точностью даже до сотых, потому что он ни черта не знает. У него нет данных касательно врага. У него незначительные детали, которые по значимости равны тем, что не заносятся в протоколы. Впервые за всё время их общения он твердо убежден, что ему необходимо узнать хоть что-то. Не из любопытства или эгоистичного желания. Это убеждение построено на злости и опасении — из пыли, которая уходит в водосток вперемешку с розовой водой. Сатору не сдвинулся с места. Сугуру уверен в этом, потому что точки, с помощью которых он отмерял его позицию, остались прежними. Кран выключен, оставшаяся вода скатывается по его шее за шиворот. Годжо всегда был худым и по-аристократичному бледным, но сейчас он кажется призраком, который растворится в воздухе с минуты на минуту. Сгорбленная фигура хрупкая, будто хрустальна, и Сугуру боится её разбить, но оставлять человека в подобном положении — низость и акт безразличия. А Гето испытывает слишком много эмоций, чтобы отнести это к безразличию. Он подходит тихо, но специально шоркает, чтобы его приближение не ощущалось вторжением. Сугуру впервые делает нечто подобное — на войне нет места заботе, там чёткий инструктаж. Но здесь также ошибиться нельзя. Если Сатору решил прийти к нему в квартиру, найдя укрытие и безопасность именно здесь, подорвать его доверие равносильно заполучить пулю в лоб. Плед, взятый из спальни, сейчас кажется слишком тяжёлым. Сугуру аккуратно накидывает его на чужие плечи и делает то, о чем помнят лишь руки. Обнимает. Сначала в голове раздается сигнал тревоги, потому что Сатору каменеет, жмурит глаза, и Гето ждет толчка или крика в свою сторону. Но Годжо оборачивается к нему деревянными движениями. Тогда Сугуру медленно прижимает его ближе к себе. Несколько секунд — и Сатору словно теряет стержень. Или вовсе весь костный конструкт. Наваливается на Сугуру всем весом. Гето лишь обнимает крепче, позволяя спрятать лицо на своей груди. Запах курева и пыли от волос бьет в нос слишком ярко, и пелена вновь падает на глаза, но Сугуру развеивает её мыслью — сейчас Сатору в безопасности. Он перехватывает его за талию и плечи и несёт в спальню. В Годжо будто нет сил, он выжат и раздавлен. Единственное что он продолжает делать, — это цепляться за Сугуру. В его жесте нет сил, лишь обречённость. Гето хочет задать вопрос, вернее, целый список, но не решается, потому что видит состояние Годжо и ему хватает мозгов не тревожить его. Однако Сатору первый приостанавливает их немую договоренность не расспрашивать друг друга. — Ты наёмник? — его голос хриплый. Он толком не спрашивает — это скорее уточнение факта. — Я киллер. Но это не криминал. — Кто твой работодатель? — Сатору не двигается в его руках, будто и не дышит вовсе. — Япония. Сугуру запрещено разглашать что-либо. Он уже нарушил договор, его уже за это могут упечь в тюрьму без права вернуться на свободу. Но мысль, что из-за Сатору он не против остаться за решёткой пожизненно, почему-то укрепилась в голове очень быстро. — То есть тебя нельзя нанять обычным людям? — Можно. В виде крайнего исключения. Сатору замолкает, и какое-то время Сугуру слышит лишь своё дыхание, а затем Сатору впервые за вечер смотрит ему в глаза. Они красные, с полопавшимися капиллярами, синяки вокруг них будто чёрные в свете ночника. Сугуру видел много вариантов: потухшие глаза вследствие смерти сослуживцев, абсолютно пустые, несущие смерть, безжалостные, в которых не признать человеческие черты. У Сатору они яркие и одновременно выцветшие, такие, словно он на грани между жизнью и смертью; такие, будто он находится в чистилище. Таких он не видел никогда. — Что ты чувствуешь, когда стреляешь? Сугуру не медлит с ответом, который стал его истиной. — Отдачу оружия. Годжо аккуратно кивает, а затем что-то сам старательно выглядывает перед тем как задать следующий вопрос: — Ты убьёшь за меня? Сугуру столбенеет. От того, что в голове даже нет раздумий над ответом. Нет противоречий. Нет споров с самим с собой. Нет хоть какого-то подобия отрицательного ответа. — Да. Сатору целует его в уголок губ и касается ледяными пальцами шеи. Сугуру чувствует, как мурашки бегут по его загривку. У него лишь одна ассоциация. На поле боя у этого единственное обозначение — опасность. — Ты убьёшь ради меня? Его ведут в засаду, ему открывают двери клетки, распахивают капкан кроткими поцелуями вдоль челюсти. — Скажи мне, Сугуру. Ты убьёшь для меня? Сатору зарывается в его волосы руками и жмется ближе, заглядывая в глаза. Волосы встают дыбом. Спина напрягается, и жар разливается вдоль позвоночника липкой поволокой. Он слепо идёт в западню. — Да. Двери и створки захлопываются вместе с улыбкой Сатору. Горло Сугуру сводит спазмом. Он в ловушке. *** Сатору продолжает сжимать в тисках иррациональный страх. Годы выдержки не позволят ему проявиться. Показать свои эмоции — означает проиграть. В первую очередь — провалиться перед самим собой. Сугуру чем-то гремит на кухне, и Годжо сжимает в руках плед, накинутый на плечи, закрывает глаза и повторяет про себя, что всё хорошо и он в безопасности. Сугуру возвращается в комнату, шаркая по паркету, и Сатору благодарен за это, даже если тот не специально. Особенно сейчас Годжо необходимо понимать, что к нему приближаются. — Держи. Гето садится рядом и протягивает кружку с дымящимся чаем. Сатору кивает в знак благодарности. Только он не может понять — к чему всё это? К чему плед на плечах? Горячий чай? Объятия? — Прости, что я так ворвался, — Годжо смотрит на пар, остерегаясь поднять глаза. — Думал, ты ещё не вернулся, а свет в окне не заметил. — Ничего страшного. К тому же мало кто смотрит в окна перед тем, как прийти. Сатору смотрит всегда. Обычно в особенно паршивые вечера он даже не всегда намеренно идет в сторону дома Сугуру, а когда оказывается в паре улиц, то уже не видит смысла менять маршрут. Свет горит практически всегда, иногда на кухне, иногда в спальне. И Сатору не собирается рассказывать, что он может по десятку минут стоять и смотреть в его окна. — Если бы заметил, то не стал бы беспокоить. — Не глупи. Я же ни разу тебя не прогонял. Верно. Сатору усмехается самому себе и отставляет кружку на тумбочку. Вот к чему всё это. — Ладно, — Годжо сбрасывает плед и, не смотря на Сугуру, расстёгивает блузку. — Только давай быстро. Сатору не успевает коснуться четвертой пуговицы, когда Сугуру внезапно перехватывает его руку. — Ты что делаешь? — голос Гето звучит напряжённо, и Сатору снова цепенеет. — Раздеваюсь. Ты предпочитаешь смотреть на это, нежели делать? Годжо смотрит на Сугуру, и тот выглядит ошеломлённым. В его глазах — непонимание, да и весь он будто в замешательстве. — С чего ты взял, что я хочу секса? Сатору не особо разглядел себя в зеркале прихожей, но чувствует себя весьма побитым. На теле наверняка не один синяк и, что ж, он согласен, что смотреть на это не очень приятно. Хотя некоторым из его бывших это даже нравилось. По лицу он точно не получил, поэтому хотя бы данную привилегию ему оставили. — Если тебе неприятно смотреть на побитого, то могу просто отсосать. Глаза Сугуру расширяются. Видеть его удивленным — довольно редкое явление; Сатору может по пальцам посчитать все разы. Гето шумно сглатывает и отворачивается. Годжо слишком устал, чтобы трактовать или анализировать это. Все, о чём он может думать, — это о содранных коленях и о том, как наверняка будет больно на них стоять. — Скажи, сколько раз за всё время нашего общения ты хотел секса? — голос Сугуру глухой, он спрашивает на выдохе. Теперь Сатору в замешательстве. К чему сейчас все эти вопросы? Он хочет побыстрее закончить и рухнуть в очередной урывистый сон. — Каждый раз. Ну, возможно, было парочку, когда он не горел сильным желанием, но в процессе более чем включался. Сейчас, правда, вряд ли выйдет, но зато потом он получит заслуженный отдых. — А сейчас ты хочешь этого? Да какая разница, чего он хочет? Сатору злится, он устал, его в очередной раз избили, у него болят рёбра, и страх всё ещё таится между ними. Он психует и просто опускается на колени перед Сугуру. А тот хватает его за плечо, и его глаза широко раскрыты, только теперь Годжо не видит там удивления. Это страх? — Сатору, — ресницы Сугуру дрожат, и он повторяет свой вопрос, только теперь его интонация настойчивее. — Ты хочешь этого? Страх начинает шевелиться, и тревога сдавливает горло. Горячие искры бегут вдоль всего тела. Сугуру же наверняка заметит его ложь, потому что смотрит чересчур пристально. А если он соврёт, то его выставят, и тогда страх снова завладеет, только он перестанет быть иррациональным. Годжо кусает щеку изнутри, так сильно, что ощущает привкус металла. — Какая разница, чего я хочу? Сугуру закрывает глаза, и его плечи, до этого напряженные, опускаются слишком сильно. Неужели его так разочаровывает отсутствие желания у Сатору? — Я могу перекрыть умением отсутствие инициативы, — Сатору касается коленей Сугуру, и тот снова перехватывает его руки. — Поверь, ты не заметишь разницы. Сугуру поднимает голову вверх, а затем сам опускается к Годжо. Он всё смотрит, продолжает этот чертов зрительный контакт, и если раньше Сатору это нравилось, то сейчас он хочет закрыть его глаза ладонью, потому что в них эмоции, которые он не может понять. — Сатору, — Сугуру переплетает пальцы их рук, и Годжо в непонимании смотрит на это. — Мне не нужен от тебя секс. Сатору задерживает дыхание и поднимает глаза. Сострадание. Вот как на него смотрят. Вот что он не может определить. Не склизкая жалость, не омерзение от него, а чистое сострадание. — Что? Сугуру снова обнимает. Его руки крепкие и тёплые, он гладит его по голове. А Сатору даже не может ответить на это. Ему просто нечем. — Ты можешь остаться. Я не требую от тебя что-то взамен. Я не требую от тебя твоего тела. Годжо не может сделать вдох, потому что кажется, его парализовало. — Правда? — Сатору шепчет, потому что громче сказать не позволит ком в горле. — Правда. Сугуру продолжает его обнимать. Сугуру продолжает гладить его по голове. Сугуру не лезет руками дальше. Сугуру целует его в висок и прижимает ближе. Сатору начинает трясти, и он даже не может понять от чего, пока не чувствует влагу на щеках. Губы дрожат, и он кусает нижнюю, чтобы не издавать звуков. — Я просто устал, — ком в горле по прежнему присутствует, и теперь Годжо даже сказать предложение ровно не может, спотыкаясь на каждом слове. — Я знаю. Всё в порядке. Сейчас всё хорошо, Сатору. Годжо вжимается в чужое плечо, пока внутри рвёт незримую плотину. Он хочет извиниться за мокрую футболку, за то, что разнылся, за то, что потревожил просто так. Но Сугуру продолжает гладить его по голове и говорить, что всё хорошо, что всё в порядке. *** Бессонница началась ещё с приюта. Когда Сатору было шесть, и он пришел на завтрак с мешками под глазами цвета угля, нянька отчитала его за неугомонность и ночные посиделки до утра. Только он был более чем послушен в ту ночь, а единственная его «посиделка» была с потолком, в который он смотрел в попытке уснуть. С возрастом это не прошло, даже когда его взяли под опеку, и вместо жестких пружин, упирающихся в позвоночник, был матрас из британской шерсти. Мать предприняла попытку избавиться от этого, отведя его к неврологу с наказом в кратчайшие сроки что-то сделать, потому что он портил своим внешним видом весь её приём на полсотни человек. В итоге, когда таблетки не помогли, она просто всунула ему тональник с кистью. В шестнадцать Сатору нашёл способ, который иногда помогал, — секс. А лучше — секс под алкоголем, когда тело разбито изнутри и снаружи, и у него просто не остаётся выбора. Тогда сон будет прерывист, каждые пару часов будет выбрасывать в бодрствование, но отключиться снова более чем возможно. Оказывается, если прорыдать на плече парня с темными делишками и пушкой под матрасом, можно уснуть на добрый десяток часов. Без единого пробуждения. «Ты выталкивал меня с кровати всю ночь, но я не в обиде. Ушёл за продуктами.» Записка оставлена на тумбочке, почерк, к удивлению, ровный, чуть ли не каллиграфия. Так писала учительница по французскому. А ещё делала ему комплименты за гранью дозволенного, думая, что он не поймет. Сатору смотрит в потолок. В голове пустота, и виски простреливает легкими уколами боли, но они абсолютно не имеют значения, когда его, наконец, не разрывают на куски паранойя и тревога. Может, это мнимое ощущение безопасности, возможно, в скором времени в очередной раз столкнется со всеми тяготами существования, однако в данный момент, в чужой квартире на окраине ему было спокойно — так хорошо, как не было последние пару лет. В зеркале его ждал сюрприз: опухший и растрепанный некто. Холодная вода не помогла, а волосы не приструнить без кондиционера или хотя бы бальзама. Шампунь-гель-мыло или вообще средство для мытья полов, стоящее у Сугуру в банке без этикетки, отмыло бы даже ржавчину, но не дало бы эффекта ухоженности. Поэтому Сатору думал, во что можно было бы завернуться, чтобы Гето не смог разглядеть его, и чуть-чуть радовался запаху хвойной свежести на своих волосах. Запах Сугуру ему всегда нравился слишком сильно. Только он не успел. Сугуру уже ждал его на кухне, разбирая пакеты. — Доброе утро, — Гето не оборачивается в его сторону, перекладывая что-то в холодильник. Сатору мнётся на входе. Он выглядит как жертва автокатастрофы или зритель слезливой мелодрамы — опухший, побитый и лохматый. Если Сугуру обернется, то, в качестве акта жалости, прогонит его словесно, а не пинками. — Ты чего не завтракаешь? Сугуру оборачивается, и Сатору ждёт крика ужаса или что-то вроде того. Но Гето лишь спокойно показывает рукой на стул в жесте приглашения. Годжо стоит ещё несколько секунд, пока быстро не перемещается за стол. Сугуру все так же, без комментариев касательно его внешнего вида, продолжает разбирать продукты уже по полкам. Обычно Сатору говорит без остановки: про погоду, вышедший фильм, новости, книгу, которую он прочитал на половину и бросил. Гето либо молча слушает, иногда кивая, либо тихо обсуждает вместе с ним, порой не соглашаясь, но не споря. А сейчас Сатору старается слиться со стеной. Мало того, что он припёрся вечером, когда Сугуру явно только вернулся с работы, так и в довесок устроил истерику из-за пустяка. Поэтому ему следует тихо поглощать еду и не подавать голос — может, ему снова повезёт, и он сможет остаться ещё на одну ночь, пускай за плату. — Держи. Сатору замирает с ложкой у рта и переводит взгляд на пирожное, протянутое Сугуру. — Не знал, какое выбрать, я в этом не особо разбираюсь, поэтому взял с шоколадным кремом. Ты вроде его любишь. Годжо смотрит уже на Гето, который кажется неуверенным, стоя посреди кухни с маленькой коробочкой в руке. Сатору забирает её, продолжая в неверии смотреть в ответ. — Я абсолютный ноль в поддержке и прочем, — Сугуру заправляет челку за ухо и говорит быстрее обычного. — Поэтому, если тебе что-то нужно, скажи. Сатору прижимает коробку к груди и кусает щеку изнутри, чтобы как-то вывести себя из состояния шока. Или разбудить от затянувшегося сна — лучше он побыстрее проснется в луже собственной крови, чем продолжит находиться в этой иллюзии. Только он уже чувствует вкус железа, но никак не просыпается. — Спасибо, — Годжо прокашливается, потому что голос совсем тихий и хриплый. — Спасибо. За всё спасибо. Сугуру улыбается и садится рядом. — Ты хочешь устранить человека, который тебя вчера избил? Сатору давится едой. Он уже забыл об этом, а Сугуру, кажется, серьезно настроен на этот счёт. И ведь правда, это его работа. По идее для него застрелить кого-то равнозначно тому, чтобы пробить человеку пачку чипсов или поставить укол пациенту. Наверное, звучит жутко, но Сатору отчего-то не пугается вовсе. — Забудь об этом, — Сатору поспешно накрывает ладонь Сугуру своей. — Я сказал сгоряча, был расстроен, на эмоциях, аффект и прочее. Гето хмурит брови, но сжимает его кисть в своей. — Ладно. Если тебе некуда пойти или из вариантов только тот человек, то ты можешь остаться. В любом случае, ты можешь остаться. И за что? Просто так? Чем ему необходимо заплатить? Что отдать? Он может предложить только себя, и то товарный вид был безбожно утерян. Денег у него нет, ответную услугу он также оказать вряд ли сможет. Сугуру ничего не просит, просто продолжает смотреть и аккуратно держать его запястье. Для Сатору это странно и даже немного дико. Подобное не для него: ни объятия, ни поцелуи в макушку в качестве успокоения, ни тепло чужих рук. Он будто оказался в чужой шкуре, а Сугуру явно не видит, что та замарана грязью и кровью, хотя он же снайпер — зрение подводить не должно. Значит, дело в корковом расстройстве: что-то в мозгах Гето воспринимает Сатору явно не тем, кем он является. Годжо решает, что не станет прямо сейчас тыкать Сугуру в его «болезнь» — пускай тот принял решение, явно не отдавая себе отчёт. Сатору, как по-настоящему плохой человек, воспользуется этим. Всё-таки он привык жить за чужой счёт, просто обычно на него не смотрят с мягкостью и какой-то хрупкой нежностью. И всё, на что он надеется, — что его совесть сможет выдержать этот взгляд, и он сохранит свой секрет о явной «болезни» Сугуру и замаранной шубе, стянутой с чужого плеча. *** Он более чем привык к взглядам. В детстве это были зависть и удивление, в подростковом возрасте на него смотрели с восхищением и злобой, а начиная со старшей школы он стал замечать плотоядность. Каждый раз его будто раздевали посреди толпы, а затем лапали руками, перемазанными сажей. С каждым годом подобного становилось всё больше — даже в сраном высоком обществе. Партнеры отца, подруги матери, дети тех и этих — все они, не стесняясь, явно не имея даже представления о воспитании, смотрели, пялились, а, выпив лишний бокал, и вовсе предлагали ему показать себя, пройти в уборную или отпускали сальные шутки. Сатору научился искать в этом выгоду, превращать сажу в золотую пыль, оставлять следы, но выгоды это давало намного больше. Он привык к подобному, но абсолютно не может разобраться во взглядах Сугуру. С первой встречи это было восхищение и вожделение. Он не пялился, не сверлил взглядом, и в его глазах не было животной плотоядности — уже это можно было считать наградой. Затем Сатору зачастую не мог определить его эмоции. Это было интересно, манило своей загадкой и тихой опасностью возможных вариантов. Сейчас Сатору чувствует, как его уши периодически начинают гореть. Потому что Сугуру смотрит на него так, словно Сатору — самое прекрасное, что он встречал. На вечно спокойном и безэмоциональном лице подобное слишком ярко выделяется, и, чтобы Годжо ни делал, он не мог не обратить внимания. Впервые Сугуру посмотрел на него так, когда Сатору, сжимая собственную глотку в тисках, остался с утра. Гето никогда об этом не просил, поэтому вероятность, что он бы просто выгнал его, была слишком высока. Но нет. Сугуру смотрел на него с благодарностью, и какая-то детская радость блестела в его глазах. Поэтому Сатору решил, что может задерживаться порой на пару дней. Иногда во время завтрака Годжо замечал на себе лёгкий прищур. И в нём не было желания узнать, что же под его рубашкой. Что-то игривое и теплое. Обычно после этого Сугуру делал какой-нибудь странный комплимент, от которого уши нещадно полыхали. Например, что у него красивые ямочки, что в этой блузке он похож на ангела или что его улыбка делает его ещё красивее. Обычно Сатору говорят, что он горячий, что трахнуть его — это настоящая мечта или какую-нибудь грязь про губы или задницу. Во время секса Сатору перестал смотреть ему в глаза так часто. Потому что с большой вероятностью он наткнется на нежность с тихим восхищением. Сугуру редко говорит в принципе, а когда в постели он шепчет на ухо глупую пургу с похвалой и восхищением — вместо привычных для Годжо оскорблений и унижений — всё, что остаётся Сатору, это жалко скулить и превращаться в бесформенную массу. Раньше он думал, что любит жесткий секс. Оказывается, к нему никогда не относились с нежностью. Поэтому, если кто-нибудь спросит, выберет ли он пощёчину или шлепок по бедру, он определенно отдаст предпочтение поцелую в висок и поглаживанию по рёбрам. Но только от Сугуру. Скорее, он просто выберет Сугуру, а остальное к нему прилагается. Сейчас Сугуру смотрит на него постоянно. Когда Сатору ест, читает, смотрит сериал или даже спит. Уже несколько дней Гето постоянно спрашивает, в порядке ли он, что хочет на завтрак, обед, ужин, как его самочувствие и болят ли его ребра. Он гладит его по голове, когда они ложатся спать, иногда держит за руку, целует в висок перед уходом в магазин и обнимает по ночам. И смотрит с нежностью и заботой. Сатору страшно от этого, потому что он все чаще смущается, чувствует безопасность, желание рассказать всю свою жизнь. Его пугает то, что ему это нравится, что он хочет задержаться в этом как можно дольше. Он в настоящем ужасе от того, как тепло разливается в груди, стоит поймать на себе взгляд карих глаз. Сатору понимает, что чувствует к Сугуру. Что мелкая симпатия, а потом и глубоко спрятанная влюблённость начинают расти во что-то большее. Сатору по-настоящему страшно. *** Прошло несколько недель, а Сугуру ни разу не настаивал на «оплате». Его добрых поступков становилось всё больше с каждым днём: он купил одежду, отдал свой старый телефон, позволял оставаться в своей квартире. Годжо подсчитывал каждый жест в свою сторону, во сколько ему бы это обошлось в иных обстоятельствах, и волосы на голове поседели бы от ужаса, если бы могли стать ещё светлее. Сугуру же упрямо молчал или отнекивался, хвалил за любую мелочь так, будто Сатору ему ничем не обязан. Сомнения раздирали изнутри регулярно. Сатору ждал подвоха, счета, предъявленного утром вместо чашки кофе, приставаний или хотя бы намёка. Но ничего. Это вводило в ступор, в тихую панику, поднимало ворох пищащих крыс, которые раздирали грудь когтями и сводили с ума своим веризжанием про неминуемую кару. Бессонница снова стала его ночной бабочкой, и всё, что ему оставалось, — сверлить Сугуру взглядом по ночам с немым вопросом: «За что?». Ответа не было. Только уставшая улыбка и мягкое касание руки. А потом Сугуру пришёл с букетом. Французские розы вперемешку с лилиями — нежно-розовые и белые цветы, завёрнутые в крафтовую упаковку, — стояли на кухонном столе, как знамя неминуемой кончины. — Я увидел их в витрине и подумал про тебя, — Гето заправляет челку за ухо с несвойственной ему неловкостью, и Сатору чувствует желчь, поднимающуюся в горле. — А знаешь, говорят, что если, глядя на вещь, подумал о человеке, то стоит её подарить. Годжо лишь стоит столбом посреди кухни и смотрит на всё это: на Сугуру, прячущего взгляд, на пышные цветы, занимающие, кажется, весь стол, на ленточку, повязанную бантом и свисающую практически до пола. Такое стоит не одну десятку. Ему в жизни не дарили цветов: приемный отец никогда не дарил их матери, белые цветы он видел только около могилы. И он может поспорить, что этот букет не выкупили бы вообще, если бы не Сугуру или какая-нибудь европейская делегация с их традициями. И если, глядя на этот букет, Сугуру подумал о нём, то Сатору убежден в прогрессе заболевания Гето. Они — чистые, невинные, до скрипа зубов нежные, и даже касание к ним равняется осквернению. Это не про него. Он лишь выглядит чистым, его оболочка, может, и кажется чем-то светлым, но только на первый взгляд. Он испорчен. Он родился сломанным — раз даже его родная семья, взглянув на него, оставила в свёртке на одной из станций метро. Старая простынь сменилась на шмотки от модных домов, только это ничего не исправило, лишь скрыло истину. Его тело — не больше чем опороченная, запятнанная шкура со следами чужих рук и зубов. Он всегда жил в этой личине, к нему всегда относились соответствующе. И не было ничего, что могло бы его очистить и исправить. Это навсегда. Срослось с его сутью, отравило душу до чавкающего гниения. Какие ему, к чертям, цветы? — Это перебор? — Сугуру хмурит брови, и, если бы Сатору не пялился на него на протяжении месяцев, то принял бы за злость. Но нет, это определённо грусть. — Скажи мне уже наконец, Сугуру, — Сатору впивается ногтями в кожу, чтобы не сорваться на крик. — Что ты от меня хочешь? Гето хмурится сильнее, а потом сжимает переносицу. И если он снова ответит, как раньше, то Сатору сорвётся. — Ничего. Лжец, строящий из себя святого. Очередной лицемер, который подсовывает под нос безделушку, а потом разобьёт лицо об стол, пока ты наклоняешься, чтобы лучше рассмотреть подарок. Просто он держится дольше всех предыдущих мудаков. Просто его овечья шубка соткана из овчины — от этого он ещё страшнее всех тварей, бывших до него. — Сатору, я просто хотел сделать тебе приятно. Не было иных намерений. Они есть всегда. Раздеть его, залезть в штаны, привязать к себе, чтобы потом уйти можно было лишь на сломанных ногах. Потешить своё эго, разломав при этом его. Всегда есть двойное дно, всегда будет посыл. Не бывает ничего за просто так. Он не заслужил. Он даже не стоит ленты на этих цветах. — Зачем? — голос Сатору холодный. Подобным образом он ни разу не говорил с Сугуру. — Иногда люди делают что-то просто так. — Не для меня. — Ты любишь цветы? — Сугуру садится на стул поближе к Сатору, а Годжо только отходит на полшага назад. — Допустим. — Значит, я сделал это, чтобы порадовать тебя. Пускай я принёс их просто так, не лично тебе. Пускай они стоят здесь как украшение. И снова не сходится. У Сугуру из декора — только плед на кровати. — Ты же сам как-то принёс цветок, — Гето показывает на подоконник, на котором по-прежнему стоит горшок с гарденией. — Он шёл чуть ли не задаром, и ты сам называешь его сорняком. — Не важно. Считай, это очередные сорняки, только эти ещё и завянут, — Сугуру щурится, и Сатору уже знает, что сейчас будет какой-нибудь вопрос. — Неужели тебе никогда не дарили цветов? — Нет. Во-первых, это не принято. А во-вторых, почему мне должны были дарить их? — Ты красивый. Сатору смеется. Ну, этого он и ждал. Ничего нового нет. Он в который раз просто украшение. Приемная семья его усыновила с этой же целью — чтобы он был просто красивой безделушкой в несчастном браке. Все его недоотношения также начинались исключительно из-за этого. — Ты бы хоть придумал что-то. В отличие от тебя, другие пытались врать, — Сатору все ещё ломано улыбается. — Я просто не могу понять, почему тебе так сложно принимать хоть что-то от меня. И я не говорил, что подарил их по этой причине, что я сделал хоть что-то именно из-за твоей красоты. — У меня нет ничего, кроме миленькой мордашки. Да, он красивый. Смазливый мальчик с исключительной внешностью — так его нарекли ещё с детдома. Других достоинств у него нет, а даже если бы и были, то померкли за его личиной. И это ни капли не сыграло ему на пользу. — Это не так, Сатору. Сугуру тянет руку к нему. Не хватает, не тащит силой. Это просто предложение, которое Сатору может не принять. Ему дают выбор. Всё нутро кричит об опасности, сигнал «беги» разрывает голову, но глаза Сугуру затоплены теплом и принятием. И Сатору никогда не считал себя сильным человеком, а против такого он не в силах противостоять. Он подходит на расстояние вытянутой руки и делает именно, то, о чём просит Сугуру. Тепло чужой ладони проникает сквозь кровоток прямо в сердце, гулко грохочущее в грудной клетке. — Я не буду спрашивать, почему ты так решил. Но причин намного больше, чем я могу перечислить. Ты не испугался моих кошмаров и реакции на них, ты ставишь чашку только на подставку, ты раскладываешь посуду в том порядке, который мне необходим, ты не раскидываешь вещи. Ты не лезешь мне под кожу миллионом вопросов «почему» и «зачем». Ты готовишь лучший кофе, смотришь со мной сериал уже по пятому кругу и не говоришь ни слова против. Ты заботишься, уважаешь и принимаешь меня. И это значит намного больше, чем какие-то деньги или возможность переспать. Это моя самая долгая речь за последние десять лет — и это тоже благодаря тебе. Сугуру говорит всё на одном выдохе, и Сатору только успевает поразиться объему его лёгких. А позже — и всем словам, сказанными с самыми честными глазами. Он не придавал значение ни одному действию, которое перечислил Сугуру. Сатору просто не вёл себя как мудак. Делал то, что хотел, не придавая этому особый смысл. И да, возможно, он понимает, как делать что-то без корысти. Но Сугуру же заслужил это. Он был милым насколько мог, не прогнал его, всегда предлагал что-нибудь на ужин, выслушивал все речи Сатору, которые он порой сам не понимал. Он сделал больше, чем кто-либо в его жизни. Сугуру — хороший человек, делающий плохие вещи. Но не в сторону Сатору. И да, он самый настоящий эгоист, но ему абсолютно плевать на тех других. Совесть на этот счёт всегда молчала. — Понимаешь? — Гето заглядывает прямо в глаза и сжимает руку Годжо в двух своих. Сатору лишь качает головой в отрицании, подходя ближе. — Когда-нибудь ты поймёшь, что достоин намного больше одного букета. Сугуру обнимает за талию, прижимая голову к груди Сатору. Годжо гладит его по голове и шепчет тихое: — Возможно. *** У него нет секса уже месяц. Вернее, у них двоих. И Сатору это уже начинает злить. Он все оправдывал Сугуру разными домыслами, даже как-то спросил, нет ли у него кого-нибудь на стороне, а Гето только посмотрел сначала в удивлении, а потом нахмурил брови и пробубнил: — Я даже не задумывался о такой грязи. И до тебя мне секс не то чтобы и сильно нужен был. Сатору поверил, а потом попытался приставать, но Сугуру слинял в магазин бог знает зачем. И если вначале это было даже мило — поцелуи просто так и объятия без попыток продолжения — то теперь Сатору уже физически плохо. Здорово, конечно, вспоминать юность и дрочить в душе, но когда объект, на который ты онанируешь, в соседней комнате, уже не так весело. И Сатору бы усомнился в собственной привлекательности, только Сугуру иногда смотрит так, как в первую встречу, только теперь не подходит ближе, а отводит взгляд куда-нибудь в сторону. И, возможно, Сатору бы и сам не был так взвинчен, не будь Сугуру таким. С широкой спиной и накаченными руками, на которых проступают вены каждый раз, когда он поднимает что-то тяжелое, с бедрами, на которых даже широкие штаны натягиваются будто леггинсы, и теперь Сатору всей душой ненавидит серые спортивки. С волосами, которые иногда выбиваются из хвоста, мягкими и пахнущими лесом. Весь Сугуру пахнет так, что из головы вылетают все связные мысли. И лежать в постели и вдыхать этот запах без возможности получить то, на что он побуждает, сродни пытке. Сатору попытался бороться с мыслями, будто внедренными в голову из его пубертатного возраста, но сдался день на второй. Поэтому он дал себе обещание — во что бы то ни стало заполучить желаемое. Возможно, он и хочет многого, но дрочить на воспоминания из прошлого кажется ему порядком унизительным. Его первая попытка провальна. И это удар ниже пояса. Он старался сделать все по красоте, так, как зачастую любили мужчины. Встал раньше — вернее, бессонница в четыре утра оказалась к месту. Принял душ, уложил волосы, потратил пол флакона оставшегося тонального и даже давно купленный ради интереса блеск использовал. Выбрал блузку пооткровеннее и сидел на кухне в ожидании. Сугуру проснулся по своему расписанию, вышел из ванной на кухню, даже не особо обратив на Годжо внимания. Хотя Сатору выбирал позу не меньше двадцати минут — чтобы без лишней вульгарщины с разведёнными ногами, но при этом, чтобы намерения были отчетливо видны. — Доброе утро, — голос Сугуру хриплый ото сна, заставляет мурашки Сатору бежать вдоль всего позвоночника. — Опять бессонница? Сугуру набирает стакан воды, и Годжо только остается смотреть на горло, которое сжимается на каждый глоток, и каплю воды, стекающую вдоль. Набирая побольше воздуха в легкие, Сатору старается добавить в голос побольше придыхания: — Да. Но я сумел воспользоваться ею с пользой. Гето кивает и, наконец, садится рядом. Сатору выпрямляется ещё сильней и пододвигается чуть ближе, чтобы его духи стали слышны ярче. Сугуру же только берет чашку со стола и, быстро посмотрев на Сатору, переводит взгляд к окну. Там точно нет ничего интересного. Сатору прекрасно знает, что с этого места виден лишь угол соседнего здания. — Какие планы на день? — Годжо проводит кончиками пальцев по руке Сугуру, смотря из-под ресниц. — Особо никаких. Сугуру продолжает что-то выглядывать в окне, пока Сатору незатейливо гладит его по запястью. — А что бы ты хотел сделать? — Годжо передвигается ещё ближе. — Может, я смогу организовать тебе какой-нибудь интересный досуг? — Да не стоит. Надо окна помыть. Сугуру одним глотком выпивает кофе, а затем перехватывает запястье Сатору, быстро сжимая. — Спасибо за кофе. Сугуру чмокает его в лоб, а Сатору даже не успевает поднять голову повыше, как Гето уходит в ванную. Годжо только остается сидеть в замешательстве, пока он чем-то гремит. В итоге они моют окна, и блузку приходится сменить какой-то старой футболкой; вместо запаха вишни и табака он воняет чистящим средством, а волосы в полном беспорядке от ветра из открытого окна. Но Сугуру искренне благодарит за помощь и целует так крепко, что уже будто ничего другого не нужно. Вторая и третья попытки — скорее развлечение и попытка прощупать грань. Сатору передвигается ближе в постели, все чаще закусывает нижнюю губу, когда Сугуру точно смотрит, углубляет поцелуй каждый раз и чуть царапает затылок. И даже несмотря на отчетливое доказательство чужого возбуждения в виде ощутимой выпуклости, Сугуру все так же не проявляет какого-то интереса в продолжении. И ему абсолютно не важно, голый Сатору или нет, с укладкой или без. Поэтому Годжо решает поступить как взрослый человек, пускай и чувствующий себя подростком со спермотоксикозом. А именно — поговорить откровенно и не стесняясь. И оказывается, он именно что стесняется. Сначала утром он не смог правильно сформулировать вопрос, а когда увидел на лице Сугуру замешательство на фразу «А почему ты ничего не хочешь?», просто отмахнулся и перевел тему. Днем даже в голове не получилось грамотно сформулировать вопрос, поэтому он только пялился на чужой профиль полчаса. А ночью, когда Сугуру снова прижал поближе к себе и запах окутал со всех сторон, слова сами вырвались: — Почему мы просто не можем заняться сексом? Гето вздохнул и потерся носом о его загривок. — Потому что я не хочу заниматься сексом с человеком, который думает, что это обязанность. Сатору задумывается, но быстро осознает, что, возможно, чувство некоего долга и присутствует, но оно куда меньше отзывается в нём, нежели чистое желание почувствовать Сугуру всеми возможными способами. Четвертая попытка началась с прямого нападения. Он просто вывернулся из-под руки Сугуру и быстро сел сверху на его бедра. — Хорошо, я понял. Но и ты пойми, я зачастую и сам хочу этого, — Сатору начинает ерзать, на что Сугуру удерживает его за талию и чуть приподнимается. — Потому что в твоей голове это дурацкая несуществующая обязанность. — Нет, — Сатору придвигается грудью вплотную и выдыхает слова прямо в губы Сугуру. — Потому что я хочу тебя, — он рисует круги на обнаженной груди Гето, ловя шумные вдохи на каждое движение. — Потому что ты заводишь одним своим видом, потому что я готов отдаться тебе только от того, как ты поправляешь волосы или разбираешь какую-то штуковину на составляющие. Я готов отдаться тебе только за то, как ты смотришь на меня или произносишь моё имя. Сатору ловит очередной выдох губами и возвращает его обратно. Сильные руки прижимают его ближе, и Сатору рассыпается в мелкую пыль от того, как Сугуру погружает его в кольцо рук и гладит между лопатками. Голову кружат нехватка воздуха и жар тела, вжимающегося в него. И поцелуй. Сатору готов молиться на него, на все поцелуи, которые ему дарит Сугуру, потому что в них сила вперемешку с нежностью, потому что укусы не кажутся жалящими, а лишь дразнящими, потому что мягкость губ Сугуру вперемешку с его прикосновениями возносят куда-то за пределы сознания. Сатору сам снимает футболку и швыряет её куда-то за спину, чтобы снова прильнуть к Сугуру как можно ближе, вжимаясь в чужое тело, уже без всяких ненужных преград. Тяжелое дыхание и хриплые вдохи, мягкие волосы между пальцами и касание к собственному телу размазывают и растворяют в мутном тумане. Сугуру начинает целовать шею, и Сатору запрокидывает её, продолжая гладить чужой затылок. И с каждым новым поцелуем он сжимает ноги сильнее. Одеяло, мешающее всё это время, Сугуру отбрасывает куда-то в сторону, и теперь их разделяет только нижнее белье. Но Сатору не хочет, чтобы прелюдия закончилась, потому что каждое касание ложится на кожу горячим лоскутом, каждый поцелуй на его шее превращается в след горящей краски, и он буквально плавится под этим. Сатору сам откидывается на спину, позволяя Сугуру лечь сверху, и когда мягкий поцелуй в грудь перетекает в легкий укус, Сатору стонет. Чужой язык чертит какие-то линии, а губы следом повторяют его, руки мнут бедра и поглаживают выступы тазовых костей, а Сатору только наматывает черные волосы на пальцы, запутывая их. Ему жарко, кожа, словно прямой проводник электрических импульсов, слишком чувствительна к любым касаниям, посылает в кровь все больше разрядов. Сугуру проходится поцелуями все ниже, пока не доходит до низа живота. — Сатору, — Сугуру останавливается и смотрит снизу вверх, и Годжо готов разрыдаться — и от факта, что он остановился, и от голоса, так произносящего его имя. — Ты точно этого хочешь? — Да, — Сатору поднимается на локти и старается сделать голос хоть немного менее разбитым. — И если сейчас всё снова закончится, то я запинаю тебя до смерти. В доказательство своих слов Сатору бьет Сугуру по боку ногой, на что Гето перехватывает её за лодыжку и оставляет поцелуй на выступающей косточке, смотря прямо в глаза. И да, Сатору определённо убит прямым выстрелом в сердце, поэтому он откидывается обратно на спину, не в силах удержаться на руках. Губы Сугуру теперь оставляют горящие следы на ноге, которую он закинул себе на плечо, и Сатору просто не поверит, если кто-то скажет ему, что существует картина более сексуальнее, чем эта. Он бы и хотел закрыть или хотя бы отвести глаза, но Сугуру продолжает смотреть, вводя в гипноз этим зрительным контактом. И Сатору удаётся избежать его, когда Гето проводит языком под коленной чашечкой, отчего глаза сами закатываются в удовольствии. Теперь член болезненно ноет от возбуждения, что затопило собой всё тело. Грудь сжимает на каждом судорожном вдохе, а сердце заходится в быстром ритме, изводя своим стуком прямо в висках. Сугуру кажется таким стойким и непоколебимым, что Сатору даже засомневался в том, что он разделяет его чувства, если бы не грудная клетка, глубоко вздымающаяся, и глаза, в которых не разглядеть кольца радужки. Когда Сугуру наконец стягивает нижнее белье, Сатору готов буквально на всё, о чём он попросит. А когда Гето перекидывает обе ноги себе на поясницу и практически целиком насаживается ртом на член, Сатору расшибается в подобие космической пыли. Он даже не слышит собственного стона — лишь гулкий пульс и вспышка света стоят перед глазами. Его выворачивает изнутри, спина выгибается дугой, и простынь, случайно попавшая под руку, трещит из-за натяжения. Мир меркнет, вся комната растворяется в сплошной мрак, остаются лишь острые ощущения жара на плоти. Сатору мечется и изгибается, стоны иногда срываются на скулёж, а имя так и застывает на губах, не произнесенным. Сугуру не сбавляет темп, не останавливается, чтобы набрать воздуха, и гладит бедра. Ощущений так много и все они полосуют и рвут, чтобы срастить плоть заново, придавая ей еще большую чувствительность. И Сатору совершает ошибку, когда случайно поднимает голову. Стоит глазам поймать фокус, как Годжо прошибает. Сугуру смотрит не отрываясь — и теперь это самое лучшее, что только довелось увидеть. Как Гето между его ног сосет его член, удерживая за бедра. Сатору не успевает запечатлеть картину во всех деталях, как его накрывает оргазм. Наслаждение топит под своей мощью, скручивает мышцы и выбивает любые мысли. Сатору буквально вышвыривает из происходящего на несколько десятков секунд, а когда он наконец способен осознать себя, Сугуру уже целует его за ухом. Годжо хватает за подбородок, возможно, слишком сильно цепляясь ногтями, и целует в губы, не позволяя отодвинуться даже на миллиметр. — Ты лишал меня этого целый месяц, — Сатору хрипит, и его дыхание по-прежнему не приходит в норму. — Прости. Сугуру не выглядит хоть каплю виноватым — улыбается и мурчит слова. И ладно, может, это и стоило того. — Прощу, если ты возместишь мне потерю с процентами. — И как? Теперь Сатору скалится и наматывает прядь чёрных волос себе на палец. — Вся ночь впереди — узнаешь. *** У Сатору не было дома. В том значении, как место, куда ты приходишь и чувствуешь себя на своём месте, куда хочется возвращаться и желаешь остаться подольше. Уюта, покоя и прочих атрибутов. Быта как такового тоже: в приюте он жил по расписанию и имел только свою кровать, где даже постельное менялось за него; в приемной семье у него уже была своя комната, где нельзя было даже вещи местами менять, ведь в любой момент могли прийти подруги матери, и, упаси бог, заметить что-то не по фэншую. Постельное он по-прежнему не менял сам. А потом, скитаясь от одного придурка к другому, ему по-прежнему не давали возможность обжиться. У Сугуру всегда было тепло, что странно, ведь в этом регионе точно отсутствует центральное отопление, тем более в таком районе, как у него. Но Сатору никогда не мерз, мог ходить хоть босиком — будто посреди квартиры стояла печь или невидимый камин. — Почему у тебя всегда так тепло? — Сатору скидывает одеяло, перекидывая его практически целиком на Сугуру. — Ты про отопление? — Гето недовольно морщится, поправляя ткань, закрывающее ему лицо. — Да. — Я могу жить хоть в трущобах, но никогда не смогу экономить на электричестве, — Сугуру перехватывает Сатору за талию и, не обращая внимания на его недовольных вдох, подгибает под бок. — У меня три кондиционера, просто ты их не замечал. Как Сатору проглядел три здоровые белые махины, он не стал уточнять, как и про стоимость подобной роскоши. Потому что тепло, исходящее от Сугуру, хоть и перегревало, но усыпляло слишком быстро. Количество вещей Сугуру сводилось к паре десятков — и это беря в расчёт абсолютно всё, что не прибито или встроено в стены. Большая часть хранилась в шкафах, и доставал их только Сатору. Никакого хлама, только книги, которые стали прибавляться, когда Годжо стал их советовать, лежали то на подоконнике, то около кровати. Сатору быстро понял: эта квартира не являлась для Сугуру как таковым домом, скорее перевалочным пунктом, в котором он задержался. И иногда пустые полки удручали слишком сильно, поэтому, когда Сатору, стоя в очереди, увидел ту гардению, решил её притащить, особо не надеясь, что она задержится на долго. Но вот — та уже успела отцвести. — Если хочешь, можем что-нибудь купить, — Сугуру отвечает на тихое размышление Сатору о комнатах казарм с подобным антуражем, отчего Годжо невольно дергается, не ожидая, что его слушают. — Я, правда, совершенно не знаю, что обычно покупают для обстановки дома. Сатору мониторит сайты и собирает корзину из всяких безделушек: декоративные подушки, свечки, какие-то картины, вазы и горшки, несколько новых комплектов белья. — Я немного увлекся, — Сатору виновато поджимает губы, протягивая компьютер Сугуру. — Я всё равно не понимаю в этом ничего, — Гето бегло взглянул на монитор, толком даже не посмотрев, что в корзине. — Выбирай на свой вкус. — Но ты же платишь, и это твоя квартира. — Мне всё равно. Если ты доволен, то и я доволен. Сугуру продолжал разбирать какую-то вытянутую штуку, похожую на тубус, и Сатору рад, что тот был слишком увлечён своим занятием, чтобы заметить, как его щеки вспыхнули. Несколько коробок пришли в день, когда Сугуру уехал по работе. Сатору распаковывал все полдня, а затем ещё два дня и ночь расставлял. Пересадил растения, собрал кофейный столик, расставил все безделушки, а потом переставлял несколько раз, чтобы вернуть как было. Сугуру вернулся, и Сатору молился всем подряд, чтобы тому понравилось. Гето замер на пороге гостиной, а затем прошелся по всей квартире, не говоря ни слова. Годжо шел за ним по пятам, вжимая голову в плечи всё сильнее. В спальне, разглядывая пустую рамку для фотографий, Сугуру оборачивается в сторону Сатору, топчащегося за спиной. — Ну как? — голос Годжо тихий и неуверенный. — Красиво. Сугуру все ещё выглядел заторможенным, но, кажется, не был зол. — Тебе нравится? — Да, — Гето снова осматривает спальню и кивает. — Нравится. Теперь это похоже на дом. — Правда? Сугуру смотрит на Сатору чуть дольше обычного, словно что-то ищет, а затем его глаза загораются теплом, искрятся неизвестным Сатору счастьем. Гето крепко обнимает его, прижимая к груди, не давая разглядеть до конца собственную метаморфозу. — Правда, — Годжо обнимает в ответ, чувствуя поцелуй в макушку. — Спасибо. Сатору не мог назвать квартиру Сугуру своим домом, потому что это означало бы его крайнюю наглость. Но он знал, на каких местах что лежит, как правильно заваривать кофе в старой турке с потёртой ручкой, какие ящики открывать не стоит и где хранятся полотенца. Он сам выбрал сервиз в бежевых тонах и белый плед, повесил картину «Полуночники» над кухонным столом. У него были негласные обязанности, и хотя Сугуру всегда говорил об их отсутствии, Сатору цеплялся за любую возможность сделать что-то самому. Здесь всегда было тепло и пахло лилиями. Здесь бессонница не казалась такой удручающей, как прежде, потому что сбоку от него всегда был Сугуру, а в гостиной лежал недочитанный роман. Здесь хотелось остаться как можно дольше. И если Сатору спросят, что он считает домом, то он определённо ответит: квартира на окраине с окнами, выходящими на пожарную лестницу. *** Сатору в замешательстве и растерянности, а ещё в недоумении, граничащим со скорой паникой, из-за полного непонимания происходящего. Он, безусловно, счастлив, и это чувство, обволакивающее его теплым воздухом, никогда не задерживалось надолго. Сейчас же оно стало не просто отголоском или яркой вспышкой, а уже успело перерасти в некую константу, день ото дня удерживающую в своих мягких руках. Уже несколько месяцев он живёт под чужой крышей, нагло пригревшись под боком у человека, не требующего ничего взамен. И страх, что его вновь вышвырнут за ненадобностью, растворяется пыльной поволокой: пылинки иногда пролетают в воздухе, но затем их освещает солнце, и они превращаются в мелкий проблеск. Сатору не знает, как охарактеризовать их отношения, вернее, боится дать слишком самонадеянную трактовку. У него не было подобного, он не видел живого примера таких отношений, но почти уверен, что мягкое поглаживание по костяшкам и поцелуи в висок означают определённые вещи. Люди, состоящие в таких отношениях, к которым Сатору приписывает все похожие жесты, обычно сначала искали глазами друг друга в толпе, потом скромно улыбались и неловко переговаривались, а затем где-нибудь в живописном месте впервые целовались. После у них будут ночные свидания, клятвы между поцелуями, откровения и споры. А в конце они заведут собаку и состарятся вместе у моря. Так показывали в фильмах. В книгах чаще всего они умирали раньше, чем успевали подержаться за руки. И подобные истории точно не могут быть уравнены с их с Сугуру незатейливой интрижкой. Но вот он день ото дня засыпает с человеком в одной постели, а утром готовит ему завтрак. У них совместные ужины, локальные шутки, вечные попытки друг другу угодить. И забота такая лёгкая и ненавязчивая: Сатору больше не чувствует себя жалким, когда Сугуру подгибает одеяло по утрам, обязанным, когда на ужин снова его любимый тунец. Он чувствует себя нужным, когда Гето резко выпадает из реальности со стеклянными глазами, смотрящими в одну точку, и дрожью в руках. Сатору кажется, что он стал по-настоящему важен, когда видит улыбку Сугуру, когда тот возвращается домой. В один вечер Гето показывает фотографии. Там его родители, школьные друзья, а потом — Ирак. — Я считал, что это такая же служба, как в части, только декорации другие. Но я был глуп. Сугуру рассказывает о первой освободительной операции, о ранении в голову, о сослуживцах и командовании. — Много чего произошло за те годы, многое не афишируется. Большинство вещей я не хочу вспоминать. Сатору слушает, не задавая вопросов, чувствуя, что это придётся абсолютно ни к месту. Он разглядывает фотографии — на них Сугуру молод и улыбается во все зубы. — После этого я не смог вернуться домой. Все казалось чужим, из другой вселенной. Люди, улицы, машины, сама жизнь. А когда мне предложили ещё один контракт на десять лет, я впервые после возвращения ощутил что-то знакомое. Сугуру не говорит подробностей, только то, что для большинства людей он мёртв. — Ты стал для меня озарением. Смог напомнить, почему мирная жизнь ярче и лучше постоянной стрельбы и песка в зубах. Сатору проглатывает жёсткий комок, стоящий посреди горла, и долго обнимает Сугуру. И впервые понимает, почему у них что-то получилось. Они одинаковы — поломаны судьбой и разбиты жизнью, разными способами, но с одним исходом. Порванные в клочья души нашли друг друга, с противоположными ранами. Это их способ излечиться: собрать по кускам друг друга, отдавая свои взамен чужим. Поэтому спустя несколько дней Сатору делится откровением взамен. Возможно, он подошёл к разговору слишком серьёзно, с нотками фанатизма. Хотя роскошный ужин никогда не будет лишним, да и свечи не должны валяться в ящиках, и посуду с ажуркой они ни разу не использовали, как и бокалы на тонкой ножке. И да, рубашка с брюками никогда не бывают лишними. Сугуру говорил, что его не волнует внешний вид Годжо, но Сатору собирался дольше, чем на громкие приёмы в конце года. Сугуру приходит позже, чем обещал, и это дало Сатору время для трехкратной проверки стола и отражения в зеркале. — Сегодня какой-то праздник? Или я что-то упустил? — Сугуру оглядывает кухню и заторможенно садится на своё место. — Просто захотелось немного красоты. — Немного? — Гето поднимает бокал, который в его руке выглядит слишком маленьким. — Много красоты не бывает, — Сатору нервно сглатывает и скалится до сведения скул. Сугуру только неуверенно улыбается в ответ, но не комментирует гримасу. Они едят в неловкой тишине. Звон бокалов и стук палочек раздается слишком громко. Сатору думает, что всё-таки нужно было включить музыку фоном. По сути, этот ужин — лишь прикрытие для его рассказа, вычурный фантик или яркий постер, обманчиво красивый, прикрывающий второсортный сюжет и плоских персонажей. Безусловно, он хотел порадовать, но если быть откровенным, то скорее подсластить пилюлю. — Как прошла работа? — Сатору заводит разговор слишком веселым тоном. Они никогда не говорили о работе. И по выражению замешательства на лице Сугуру Сатору вспоминает, почему. — Успешно, — Гето произносит это сухо, его голос глух, будто он отчитывается. Кратко и с отсутствием каких-либо эмоций. Сугуру продолжает трапезу, утыкаясь в тарелку, а его корпус выпрямляется, вытягиваясь, словно струна. Светские разговоры тут бессмысленны, как и любая попытка поменять тему. Потому что с Сугуру не получится болтать о политике или очередной выходке какого-нибудь господина, пустословить не выйдет. Они могут в красках разобрать введение нового закона или обсудить пиджак соседа с нижнего этажа, так и не сойдясь во мнении, — перебор ли красные перья по краям. А Сатору не сможет обмануть. Сугуру все поймет по интонации и слишком высокому голосу. Он уже всё понял, только сделал вид, что ничего не заметил. Годжо откладывает палочки от себя и делает большой глоток вина. — Меня бросили родители на станции метро, когда мне не было и пары месяцев, — Сатору произносит всё на одном выдохе, не поднимая глаз от стола. — Все детство я провёл в приюте среди серых стен, идиоток-учителей и глупых надзирательниц. От воспоминаний о том месте остались лишь их попытки выбить из меня характер. Весьма безуспешные, надо сказать. А в четырнадцать меня усыновила семья Годжо. Они дали возможности, фамилию и единственную задачу — быть идеальным ребенком для демонстрации. Сатору опустошает бокал и с громким звоном ставит его на стол. — Им было всё равно на меня, но надо признать, это было взаимно. У нас, скорее, были рабочие отношения, нежели семейные. Но в какой-то момент мне так надоела вся эта фальшь и дешевая показуха под желчью разговоров и комплиментов в лицо, что я сбежал, — Сатору чувствует, как в горле начинает печь от разговоров о прошлом. Как всегда — неприятное ощущение потерянности и дискомфорта. — У меня был друг или, скорее, парень, не суть, — Годжо запинается и берет паузу, чтобы перевести дыхание. — Он все говорил о свободе, о мире, о тусовках и прочем, что, по его мнению, должно было меня подбить сбежать к нему. А я ушел из дома, потому что он как-то в пьяном бреду сказал, что любит меня сильнее ночи. Воспоминания или дурные бредни просачиваются в явь — о трепете в груди и такой наивной надежде. О желании схватиться за эту возможность, ощутить себя любимым и нужным. — Мне было лет семнадцать. Гормоны и прочая мишура не давали думать рационально, поэтому вместо престижного университета я выбрал идиота с ломящимися от денег родителей карманами. Забрал все накопления, которые успел скопить для учебы, какие-то украшения, подаренные матерью, и практически без вещей пришел к нему. Губы начинают дрожать, но Сатору только кусает их изнутри, не позволяя внутренней дрожи проявиться наружу. — Мне казалось, это и есть любовь. Что он — тот самый человек. И плевать, что по ночам он пропадал неизвестно где и иногда называл моё имя неправильно. Он при любом удобном случае показывал меня своим друзьям, а те, не особо подбирая слов, говорили о том, как ему повезло поиметь такого, как я. Наверное, я так бы и жил, веря в какие-то несуществующие чувства и иллюзию настоящих отношений, если бы в один день он меня просто не выставил за порог. Он нашел выгодную партию и собирался жениться на девушке, за которой ухаживал, пока я спал в его постели. Это было странно. Не больно, не обидно — скорее отрезвляюще. В один миг с него стянули розовую шаль, и он увидел, что буквально стоит на чужом пороге с сумкой в руке, даже не зная, сколько лет человеку, от которого он только что ушел. Или, вернее, который его бросил за ненадобностью. — Я особо не верил, что родители меня примут обратно, но попытался вернуться. Мне даже не открыли дверь. Денег осталось не особо много, поэтому я снял какую-то комнатушку в гостинице. А в один вечер, когда пошел в клуб просто чтобы забыться, встретил его. Человека, которого просил тебя убить. Это казалось выходом из вереницы скитаний и неизвестных людей, у которых он оставался раз за разом. Сугуру рассказать не хватает смелости. Чувство несмываемой грязи, засохшей на коже шершавой плёнкой намертво. Если он снова вспомнит или если удастся вспомнить их лица, голоса, запахи, то пятна стянутся, и кожу захочется оторвать вместе с несуществующими мазками грязи. — Я не знаю, как его назвать, наверное, что-то вроде спонсора — самое подходящее. Он дал мне возможность жить припеваючи, заглядывал иногда в квартиру, которую он и снимал, оставлял стопку денег и проводил со мной время. В этот раз я хоть и пытался поверить в какую-то странную любовь, но даже мираж не получилось создать. У него были семья, жена и дети, а он вместо отпуска с ними притаскивал меня в супружескую постель. Несколько лет я был его зверушкой, которую он снабжал всем необходимым, а когда надо — развлекался по-всякому. Ни про жесткую хватку на волосах, ни про заламывание запястий, ни тем более про отсутствие вопросов о согласии Сатору не говорит. Это неважно, это лишнее. Это только сделает его в чужих глазах куда более жалким созданием — без выбора и даже желания оказать сопротивление. Глаза и без того слезятся, а он даже не говорит о первых ударах в виде случайных пощечин. — Он известный бизнесмен, как-то связан с азартными играми. Стресса много, а я очень хорошо подходил для сброса напряжения. А потом я случайно познакомился с его женой. Хорошая девушка, которая почему-то не ненавидела меня, а сострадала. Она просто пришла в один день, скромно держа в руках какие-то гостинцы. У Сатору тогда только налился синевой синяк под челюстью. Она почему-то извинилась. А затем сказала, что догадалась о нём уже давно, потому что светлые волосы на подушке явно не принадлежали её мужу, как и запах парфюма с табачными нотами. Говорила, что развода не получится, так как их семьи заключили этот союз давно. И призналась, что даже рада, что он появился, потому что больше ей не приходится закупаться мазями и оправдываться на людях. — Она меня понимала. И, глядя в её пустые и обреченные глаза, я хотел только одного — не стать таким же. И я ушёл. А потом встретил тебя. Сатору впервые за весь монолог поднимает глаза. Сугуру всё так же напряжен, но теперь на его лице куда больше эмоций. Годжо ожидал отвращения, может, презрения с примесью жалости, но там — боль. Будто у Гето на глазах издеваются над котенком или сжигают его дом. Он быстро отводит взгляд в сторону и часто моргает, поджимая губы. Сатору не понимает такой реакции на рассказ о своей неудаче и глупых решениях. Он просто слепой идиот, вечно идущий в западню. Так от чего же тут боль в чужих глазах вместо усмешки? — Где ты жил всё это время? — Сугуру все также смотрит в сторону и говорит тихо. — В гостинице. — Почему этот урод избил тебя? На несколько мгновений Сатору задумывается, про какой именно раз спрашивает Гето. — Жена тоже от него ушла. После меня у него больше не было другого способа отыграться, поэтому он снова начал её избивать. Её родители как-то узнали, и после скандала она вместе с детьми вернулась в их дом. Он нашёл меня, хотел поговорить, но я не согласился. Тогда он просто дождался, когда я вернусь в гостиницу, и обвинил во всем. Сатору внезапно осознает, как именно это могло выглядеть в глазах Сугуру, поэтому, в ужасе, раскрыв глаза, добавляет: — У меня с ним ничего не было. Ни с кем кроме тебя с момента нашего знакомства. — Я и не думал об этом. Сугуру проводит по волосам двумя руками, зачесывая их назад, будто собираясь с силами. Сатору лишь ждёт вердикта, приговора, согласно которому его скорее выставят за дверь или будут презрительно смотреть каждый раз. Ведь он сбросил ту шкуру, в которой прятался всё это время. И теперь, когда Сугуру увидел истину, он вряд ли захочет мараться об него. Но Сатору не ожидает мягкого взгляда и протянутой руки. — Мне жаль, что в твоей жизни не было ни одного достойного человека, — Сугуру встаёт из-за стола и присаживается на колени около Сатору, а Годжо лишь в шоке смотрит за его действиями. — И мне очень больно за тебя, потому что никто даже не попытался полюбить тебя по-настоящему. Сатору лишь нервно сглатывает и часто моргает. Потому что слова Сугуру отзываются внутри слишком ярко, прокалывая грудную клетку острым стеклом. — Потому что, Сатору, ты достоин любви. Сугуру мягко касается коленей. Годжо накрывает его запястья, сжимая их в своих руках. А внутри осколки все ломаются и идут по кровотоку мелкой пылью, поражая все больше сосудов. Когда Сугуру поднимается и обнимает —крепко, как тогда все на той же кухне, —сердце останавливается, а тело наполняет легкость. И битое стекло растворяется под действием тепла чужого тела. И холод наконец-то покидает кости. Сатору обнимает в ответ, цепляясь за ткань футболки. Он словно в невидимом коконе, там, где ему не доводилось быть никогда. В принятии и любви. *** На улице стояло настоящее пекло, отчего все окна были открыты нараспашку. Звуки волн, бьющихся о берег, были слышны даже в дальней спальне. Сугуру проснулся раньше положенного именно из-за этого. Солнце слепило, и в который раз Гето собирался сделать замечание Сатору насчет открытых окон. На кухне как всегда стояла чашка кофе, а рядом — записка о скором возвращении. Сатору открыл для себя канноли и ходит за ними каждое утро. Наверное, в Италии его привлекают именно десерты. Сугуру же больше всего нравится тепло и открытость местных. И, пожалуй, кухню от также оценил по достоинству. Это пятая страна за год, и здесь они задержались дольше, чем в предыдущих. Но Сатору слишком нравится вид из дома, а Сугуру это не может оспорить. Всё-таки их общей страстью оказалось море. В итоге Сугуру обрёл то, о чем запрещал себе даже мечтать. Спокойствие. Теперь у него есть место, где он может чувствовать себя в безопасности, и оно обусловлено не геолокацией, а конкретным человеком. Ему больше не нужно бежать в укрытие, чистить оружие, считать патроны и проживать кошмар в одиночку. Сейчас он пишет списки продуктов, выбирает следующую страну для путешествия, ищет места, красота которых должна превзойти предыдущие. Он снова научился жить. Вернее, его научили. Контракт закончен, и теперь в Японии ему появляться нельзя, но он не способен назвать эту страну домом. Родина, которая толкнула его в пучину насилия и непрекращающегося огня. Теперь он свободен, пускай и с подписанным договором о неразглашении на полсотни страниц — но это его гарант. Больше он в это не вернется. У него снова есть цель. Сделать как можно счастливее одного человека. Чтобы улыбка Сатору не сходила с лица, чтобы смех наполнял комнату чаще, чтобы глаза горели яркими огнями. И, пожалуй, справляется он успешно. Сатору больше не пытается быть лучше — теперь он тоже свободен. От установок, вбитых в голову, от бесконечного желания угодить, от страха быть недостойным. Теперь он может обижаться, не соглашаться, быть честным с самим собой и окружающими. Больше нет необходимости притворяться. Ведь его любят безусловно, и теперь он верит, что эти чувства не зависят от внешнего вида, тона голоса, уровня начитанности. Его любят за то, что он просто есть. За каждый вздох, за каждый удар сердца. И пускай бессонницы и кошмары не исчезнут никогда, и пускай прошлое неизменно — будущее они сотворят сами, а напоминания будут меркнуть на фоне чужих касаний и безмолвной поддержки. Время лечить неспособно. А любовь обладает необходимой силой для того, чтобы восстановить искалеченную душу. Собрать её из пыли разбитых надежд, из пролитых слёз и кровавых подтёков. Не починить, а создать заново. Любовь, пожалуй, единственная способна созидать.