Договорились

Пол под ногами содрогнулся. Стеклянной шрапнелью выстрелили окна, а стилизованная офисная мебель расщепилась с треском и усыпала его обломками; пол содрогнулся повторно — и их, обломки, подбросило над ним. Мегуми же, не сбавляя скорости, локтем закрыл лицо и перепрыгнул через нагромождение дерева и пластика. Осколками прошило его одежду, осыпало волосы и оцарапало кожу — и это было меньшей, меньшей, меньшей из его проблем. Высокое корпоративное здание, громада из железа, стекла и пластика, уже кренилось. А Мегуми бежал, отплёвываясь от стеклянной пыли, от крови из рассечённого уголка губы, и не оборачивался. Потому что за ним, с шорохом, с влажным пузырящимся шипением, частыми быстрыми рывками следовало проклятие. «Тик-так, тик-так», — с выверенными интервалами, как ход секундной стрелки. Как удары сердца. Или обратный отсчёт. Обратный отсчёт до чего, догадаться было несложно. Предпервый ранг, здесь и думать нечего: неопределённой формы, постоянно меняющее её, проклятие простирало своё тело иглами и словно бы пронзало пространство, чтобы при следующем рывке разорвать тот его участок, в котором побывало. Ядро его проклятой энергии быстро перемещалось, попасть в него было почти невозможно. Кугисаки смогла единожды — увы, этого оказалось недостаточно для изгнания. Проклятие было ранено, но всё ещё представляло опасность для шаманов. Здесь и сейчас, если оно настигнет Мегуми, захлестнёт собой и двинется дальше, то от него только и останется, что растёртая по полу лужа крови. И он бежал. Устремлялся вперёд не оглядываясь: длинными коридорами и офисными помещениями, насыщенно залитыми закатным солнцем, как кровью. Глотал стеклянное крошево и костерил себя самыми последними словами. Такими, что даже Сатору Годжо присвистнул бы, если бы услышал — жаль, что его не было рядом; хорошо, что его рядом не было. Уж он над промахом Мегуми хохотал бы громко и возмутительно долго. Потому что Мегуми неумолимо загонял себя в тупик. Уже загнал. Потому что этот план придумал сам: он, Юджи и Нобара разделятся, запутают проклятие коридорами и вынудят врезаться в самое себя. Чтобы его техника расщепила его же повреждённое ядро — просто и со вкусом, казалось бы, но… Но Мегуми, похоже, жестоко ошибся с направлением: и никаких развилок на пути ему не встретилось, в то время как пространство позади уже было заполнено чёрной пузырящейся массой, тянущей к нему нити-конечности. Только и оставалось, что нестись вперёд. И надеяться, что развилка всё-таки отыщется. На полной скорости влетев в дверь туалета, Мегуми тут же оттолкнулся от неё ладонями и метнулся по коридору вправо. А кровавое солнце залило пол под его ногами светом, лучами ударилось в спину, но сразу же погасло: врезавшись в дверь с плеском, проклятие напласталось на самое себя, затопило коридор и залепило окно — и мощным рывком нагнало Мегуми. А впереди — больше ничего. Лишь стена, сплошь состоящая из стекла. Выбора не оставалось. — Нуэ! — воскликнул Фушигуро и быстро сложил руки в жест призвания, сгруппировался — и вышиб собой окно. Под дрязг бьющегося стекла, рассечённый и осыпанный им, он оказался в абсолютной пустоте. Охваченный красным закатным светом, как огнём; задыхающийся — как в огне. Взмахнул руками. «Тик-так». Но прежде, чем Нуэ с хлопком распахнула крылья и накрыла спасительной тенью, а птичьи когти сомкнулись вокруг запястья, чёрная масса выстрелила из пролома в стене. Она захлестнула Мегуми конечностями-струями и рывком втянула назад, в здание. В самое себя. «Тик-так». Ударом о студенистую поверхность оглушило. Мегуми захлебнулся густой массой, взбрыкнул и забился птицей в силках, скованный и полностью облепленный ею. Потерявший ощущение пространства; и где поверхность, а где глубокое тёмное нутро — уже не разобрать. «Тик-так». Его прожевало, промяло бока и ударило по затылку, — и выплюнуло-выбросило в пустоту. Кубарем прокатившись по твёрдому неровному покрытию, Мегуми торопливо поднялся и завертел головой. Окружение буйством красок не радовало. Повсюду — темнота, серыми мазками неровно лежащая на полу и стенах. Ни звуков, ни запахов не определялось, только плотная, вакуумная стерильность. Не сразу Мегуми сообразил, где очутился. Но уже спустя несколько секунд он увидел тонкую высокую фигуру впереди — истинный облик проклятия, — и тогда-то всё понял. Подобрался, готовясь к сражению, и медленно отступил на шаг. Встряхнул запястьями, размял кисти. Дух являл собой гигантский глаз на длинной ножке, не то сосуды, не то корни которой стелились по полу, забирались по стенам к потолку и скручивались в узлы над головой. Обозначали границы территории. А глаз моргнул, прокрутился вокруг своей оси и безошибочно нацелился на Мегуми. И тогда тот разглядел кое-что ещё: это действительно был глаз, но с циферблатом вместо радужки; зрачок вращался по кругу подобно секундной стрелке. Как настоящие часы. «Тик-так». Территория под ногами ударилась вибрацией, и быстрым перекатом Мегуми ушёл от взгляда проклятия. Вовремя. Пространство в том месте, куда устилался взор, расщепилось: заискрило рассыпчатым белым, как от попадания молнией, и гулко ухнуло. На осознание много времени не потребовалось. Так вот как по-настоящему работала техника проклятия и почему попасть по ядру было трудно: само его тело оказалось расширенной территорией, а ядро — прячущийся внутри глаз. Достать его извне было настоящим везением. Но Мегуми больше не находился «извне». Правда, заточённый в замкнутом пространстве, долго избегать попадания техникой он также не смог бы. Действовать следовало быстро. Но он уже заметил что искал: тени; чёткие, расслаивающиеся на линии, как нанесённые подсохшей кистью на неподходящий холст, они были повсюду. Мегуми ещё не до конца освоился с этой способностью, но решение уже было принято. Призвать шикигами стало бы неоправданным риском потерять их: под прицельным взглядом проклятия толку от них будет немного. В отличие от самого Фушигуро. А глаз моргнул, провернул секундную стрелку и снова уставился на него. «Тик-так». И Мегуми бросился к ближайшей тени, сгруппировался и нырнул в неё как в воду. Провалился в невесомость. Ощущение собственного тела изменилось: его растворило и собрало вновь, он словно бы оказался в толще волны, но способный дышать и контролировать движения. Снаружи грохнуло взрывом, сотрясло и тень, и Мегуми в ней; оглушило, как ударом по водной поверхности. Дождавшись, когда стихнет звон в ушах, Фушигуро тут же выскочил из другой тени. Чтобы, не теряя времени, метнуться к следующей. Глаз размеренно моргал и двигал узким зрачком, хватался взглядом за Мегуми — и не успевал. Он разбивал места, где ещё секунду назад тот находился, и сердито трепетал ресницами. Неуклонно возвращал Мегуми взгляд. Секунда, одна секунда отделяла Фушигуро от расщепления техникой. Права на ошибку не было. И в этот раз даже Сукуна не смог бы ему помочь. Наверное. Но думать об этом — заведомо ослаблять собственную бдительность надеждой; напрасно цепляться взглядом за тени в поисках той самой, с широким глумливым оскалом и сияющей краснотой в четырёх глазах, и терять драгоценное время. Нет. Здесь и сейчас Мегуми мог полагаться только на себя. Но помощь, честно говоря, всё же не помешала бы. Множественные взрывы ударялись о стены территории, сотрясали её, и где-то снаружи текучее тело проклятия наверняка совершало рывки в такт им. Нагоняло Нобару и Юджи, а может, наоборот, отступало, силясь для начала уничтожить одного захваченного шамана. Воздух вокруг Мегуми дрожал. Определяться с направлением очередного броска становилось всё труднее: безопасных мест как будто бы не находилось, казалось, вся территория приходила в движение, готовая вот-вот расколоться, разбить Мегуми на взвесь кровавых частиц и выплюнуть брызгами на пол. Канонадой взрывов закладывало уши. Из слуховых проходов уже сочилась кровь, одиночными каплями скатывалась по шее, холодила кожу. Громче — только биение собственного пульса; только дыхание, в заложенных ушах звучащее зернистым наждачным трением. Когда Фушигуро прыгнул в очередную тень, а пространство над ним взорвалось, вновь рассыпалось белыми искрами, то она, тень, всколыхнулась и на мгновение выцвела. А Мегуми придавило, швырнуло словно бы под пресс и виском приложило о твёрдое, — и он, ошалевший, бесцельно хватающийся пальцами за воздух, неуклюже вывалился из другой тени. С хрипом поднялся на четвереньки и почти закатился в следующую. Нужно быть осторожнее. Предусмотрительнее. Быстрее. Умнее, блядь, Фушигуро! Если тень развеется из-за вспышки расщепления пространства — его развеет вместе с ней. Так, короткими перебежками, Мегуми неумолимо подбирался к глазу. А глаз, вновь нацелившись на него, взмахнул ресницами и увеличился в размере, осветил пространство вокруг слепяще-белым — и тени растёрлись по полу, рассеялись в ничто. Зажав зубами цветистое ругательство, Мегуми с разбегу упал на живот, проехался им по полу и провалился в единственную уцелевшую: тень под самим глазом. Взрывы обрушились на голову камнепадом. Потревоженная ими, тень замерцала, заметалась под сосудами-корневищами и распалась на более узкие. А мир вокруг задребезжал и закрутился, ударяясь о несуществующие стены, как мяч в корзине. Над Мегуми словно локомотив пронёсся, перебил его лязгом и тяжестью, выносить которую не стало возможным; ударился мощной вибрацией о кости, ушиб и сотряс их, а по ощущениям — растёр в порошок, протащил по невидимым рельсам белыми полосами. Съёжившись в тени, Мегуми зажал уши ладонями и закричал — и не расслышал собственного голоса. Но вот глаз заморгал, изогнул ножку и попытался заглянуть под самого себя, вычисляя ту тень, из которой мог появиться противник. Белым свечением истирая остатки серого и уничтожая пространство техникой. «Тик-так» — взрыв. «Тик-так» — взрыв. Тени сжимались, колыхались и исчезали, исчезали, и ещё, и ещё. Теснили Мегуми. Но он не собирался так легко умирать. Не сегодня. «Тик-так» — взрыв. Последний тёмный участок под корневищами утратил цвет. «Тик-так» — …Выпростав массивные крылья из тени в складке верхнего века проклятия, Нуэ взмыла и выдернула Мегуми за запястье. И тут же разжала когти. А Мегуми спрыгнул на глаз, бёдрами обхватил ножку и с коротким замахом вонзил клинок в черноту зрачка. Провернул лезвие, но против часовой стрелки. Из мелочности и мстительности, которых от самого себя не ожидал. Ножка глаза качнулась, согнулась и обмякла — и вместе с Мегуми обрушилась на пол. Территория развеялась. Расплылась чернилами и иссякла, как будто её никогда не существовало. От проклятого духа осталось лишь грязное пузырящееся пятно. Мегуми вытер лезвие меча рукавом, спрятал его в теневых ножнах и отряхнул колени. Наконец поднялся. Чтобы взглядом натолкнуться на Нобару, неподвижную, мертвенно-бледную, с ошарашенным выражением лица. Половину её лица заливала кровь, волосы были рассечены стеклом. Одной рукой она держалась за горло и, кажется, не дышала; в другой — молоток, зажатый до анемичной белизны костяшек. — Что случилось? Ты ранена? — нахмурился Мегуми и шагнул к ней, но Нобара дёрнулась и молотком указала куда-то ему за спину. Фушигуро стремительно обернулся. Выдохнул. Вдохнул. И, окаменев в лице, медленно отступил к Кугисаки, плечом инстинктивно закрыл её и Нуэ. Но тут же, вспомнив, от шикигами отодвинулся. В лицо ему скалился Сукуна. Они не виделись пять дней, два из которых Юджи находился без сознания. Но и после того, как Итадори покинул больничную палату, Сукуна в нём чувствоваться словно бы совсем перестал. Не было Присутствия. Как не было и ощущения чужого взгляда, раздражающего кожу прикосновением без прикосновения. Не было ничего. Едва ли Короля проклятий мог убить яд, но сомнения появились — и разрослись до кустистой тревоги с жёсткими негнущимися стеблями. И нет, Мегуми не присматривался к Юджи, ожидая, что Сукуна подаст знак. Этого знака даже не ждал. И перед сном не прокручивал в воспоминаниях слова и жесты Юджи, ища в них нетипичную — типичную не для Юджи — резкость. Нет. Абсурдно. Сукуна не стал бы делать ничего из того, что уничтожило бы его. Не для Мегуми уж точно. Он не мог погибнуть — и он действительно выжил. Облегчение в собственном выдохе неуместно, но настороженность во взгляде — очень даже. Сукуна выглядел неважно. Лучше, конечно же, чем в прачечной на хитиновом троне или, мучимый агонией, в больничной палате, но он всё ещё был бледен. Его правые радужки смотрелись пепельно-серыми, выжженными, в то время как склеры оказались сплошь залиты кровью. Располовинивший лицо жуткой кривой улыбкой, он не двигался. Но Мегуми успел заметить, как он медленно разжал кулаки, а затем вдруг хмыкнул и поднял руки — медленно, демонстративно широко разводя ладони, похлопал. В его глазах расплавилось удовольствие, и коротко, мимолётно, как острым шипом насквозь, пробилась странная гордость. А затем всё закончилось. Руки, движущиеся в очередном хлопке, замерли на полпути. Юджи растерянно заморгал и перевёл взгляд на свои зависшие в воздухе ладони. А позади Мегуми шумно вдохнула Нобара, захрипела и закашлялась. — О, получилось? — недоверчиво нахмурился Юджи и завертел руками перед своим лицом. Перевёл взгляд на Мегуми. — Так он правда вытащил тебя? — Что? — мгновенно напрягся Фушигуро. — Сукуна. Из территории проклятия. — Ты, придурок, специально выпустил его?! — выступила вперёд Нобара, упёрла кулаки в бока. — Да ёбаный же ты нах… — Он что-то просил взамен? — невежливо перебил Мегуми. Обогнув её, он надвинулся на Юджи и уставился на него в упор. — Угрожал тебе? Вы заключали Связующий Договор?! — А? Нет! Он даже не дослушал меня… — Юджи замахал руками и отступил, но Мегуми неуклонно шагнул за ним и не позволил расстоянию сократиться. — Пробормотал что-то, кажется, «ебучий Фушигуро», я не уверен, и… Я здесь. Вот. Всё же нормально, да? — Почему ты отдал ему контроль? — завёл руки за спину Мегуми, выразительно хрустнул костяшками. — Тот же, блядь, вопрос, — фыркнула Нобара. — И — о, пожалуйста, по-жа-луй-ста! — подумай дважды, прежде чем ответить, если не хочешь опробовать мою технику на своей заднице! — А… да случайно получилось. — Юджи поскрёб затылок, потупился. — Я сам ничего не успел понять. Он врал. Кустистая тревога — уже не за Сукуну, а из-за него — разрослась новыми ветвями, раскинула их и заострилась шипами; изнутри словно бы ободрала грудную клетку. Нахмурившись, Мегуми отступил от Итадори. С разочарованием принял новые правила: вот как теперь получалось — у Юджи появились от него секреты. И с кем? С Сукуной, «да ёбаный же ты нахуй!», как метко выразилась Кугисаки. Не то чтобы сам Мегуми был до конца откровенен с ним и распространялся о своём договоре с Двуликим демоном, но это было другое. Это было во благо. Как будто бы. Но во рту отчего-то стало горько, захотелось сплюнуть, а после — как следует прополоскать рот. — Всё потому что Шестиглазый предложил ему отдавать мне контроль. — Длинной змеистой линией разошёлся на запястье Юджи рот. Презрительно выплюнул: — В особых случаях. Хотели устроить мне какую-то проверку. Ха, придурки думали, что я без сознания и ничего не слышу! — Я не был уверен, что он имел в виду, но… — виновато пожевал губу Юджи. Он нахохлился, разом сделавшись похожим на взъерошенного воробья, и пнул обломок стула под ногами — крутанувшись вокруг оси, деревяшка с шорохом проехалась по полу. Никто не проследил за ней взглядом. — Я решил, что угроза твоей жизни — это и есть особый случай. А ты, — это он обратился уже к Сукуне, недовольно встряхнул рукой, — не встревай! Ты меня даже не дослушал! Мгновенно вышиб из тела, как только я имя Фушигуро произнёс! — Враньё. — Ну охуеть теперь, — зашипела Нобара. — Это что, мне теперь кислородный баллон с собой таскать, на случай если ты снова решишь этого психа выпустить, а он подумает, что задушить меня — отличная идея? — Идея-то и правда отличная, — осклабился Сукуна, а Юджи страдальчески застонал и стукнул ладонью по его рту. — Я согласен с Нобарой, — наконец подал голос Мегуми и тронул пуговицу на воротнике. Упрямо мотнул головой. — Я в порядке: был и буду. Не нужно… этого. Сукуна слишком опасен и непредсказуем. — Хоть кто-то из вас, тупиц, это понимает, — поддакнул Сукуна, раззявив рот уже на лбу Итадори. Охнув, Юджи хлопнул ладонью себя по лицу, но сразу же подскочил, зашипел и затряс укушенным пальцем. — А если Сукуна всё же получит контроль ещё раз, то больше не тронет Нобару, верно, Сукуна? — надавил Мегуми. — Я подумаю над тем, что попрошу взамен. Тебе не понравится, — хмыкнул демон и наконец спрятал рот. — Пиздит как дышит. — А Нобара отвернулась и, аккуратно перешагивая через нагромождения обломков, направилась к окну с частично выбитым стеклом. Отыскав собственное отражение в сети трещин, она цокнула языком и принялась поправлять волосы. — Ну, вроде всё разрулили? Значит, больше никакого Сукуны. — Заметно повеселевший Юджи подошёл к Мегуми, хлопнул его по плечу. И легко обнял. — Я рад, что ты цел, правда. — М-гм. — Мегуми остолбенел на мгновение, но всё же неуверенно положил ладони ему на лопатки. Прикосновения и ободряющие жесты никогда не были его сильной стороной. Да и получать их от других было не менее неловко. — Как мило. Меня сейчас вырвет, — тихо фыркнул под ухом Итадори Сукуна. Объятия Юджи изменились: стали крепче, грубее, а заострённые когти вонзились в спину — и дёрнули вниз; с сухим треском разорвав ткань формы, прочертили ровные линии. Мегуми дрогнул и попытался вывернуться, но когти уже впились в кожу, вдавили его в грудь Юджи. Шёпот Сукуны осел на шее влажным теплом: — Позови сопляка сегодня в кино на ночной сеанс. А после поболтаем. И знакомо шероховатый язык протащился по коже снизу вверх, собрал дорожку крови и почти вмазался в ухо, но Мегуми протестующе отдёрнул голову. Болезненная острота когтей исчезла, объятия смягчились и ослабли. А Юджи отступил от него с сияющей улыбкой, похоже, не имея понятия, что только что на несколько секунд потерял контроль над собственным телом. Мегуми должен был сказать ему. Должен. Так было бы честно. Но слишком много «но» успело накопиться, а необходимость умалчивать правду угнетала, к земле придавливала тяжестью, и всё та же горечь — невытравимым привкусом. Он справится с этим: не в первый и не в последний раз шёл на сделку с собственной совестью, в конце концов, — но выносить открытый приязненный взгляд человека, считающего его близким другом, было трудно. Кусок дерьма он, а не друг. Пожалуйста, такую гравировку и сделайте на его надгробном камне. Поэтому, скупо и вымученно улыбнувшись в ответ, Мегуми быстро оглянулся на Нуэ. Та была безразлична ко всему происходящему. Распахнув крыло, она сосредоточенно пыталась выдернуть сломанное перо: щёлкала зубами, но не могла дотянуться, и лишь потешно качала головой, как крупная сова. Юджи подошёл к ней первым, но трогать повреждение не решился — и правильно сделал, иначе рисковал остаться без пальцев. Так что он завернулся во второе крыло, как в плащ, выглянул из-за него и сделал комичное загадочное лицо. Поиграл бровями. Нуэ озадаченно моргнула, её глаза словно бы стали больше и круглее, но она быстро потеряла к нему интерес и вернулась к прерванному занятию. Короткий смешок сдержать не удалось. Мегуми тоже приблизился к шикигами и уже сам выдернул перо, почесал её по макушке — и развеял технику до того, как Нуэ благодарно ткнулась бы костяной маской ему в руку. Подёрнутое мелкими тлеющими искрами у стержня, перо осталось в ладони. Этой ночью Сукуна убьёт её. Для этого он и подтолкнул Мегуми пригласить Юджи в кино. — Как насчёт отпраздновать победу? — не слишком убедительно изобразив легкомыслие, Фушигуро перевёл взгляд на Юджи. — Может, в кино? Он даже не знал, какие фильмы сейчас в прокате. Это было неважно. Важно, что пары фальшивых приподнятых нот в голосе оказалось достаточно, чтобы одурачить Юджи, — и привкус вины вновь разлился на языке горечью. Лжец. Мегуми сглотнул. Привкус не исчез. — Я за! — бодро кивнул Юджи и подпрыгнул, взмахнул рукой, выискивая собственное отражение в разбитых стёклах. — Эй, Нобара, ты с нами? Стиснув зубы, Мегуми незаметно покосился на Кугисаки. Проклятие, он же совсем забыл о ней! К счастью, она избавила его от попыток мягко и ненавязчиво — унизительно и отвратительно топорно в его случае — отговорить её. — Не-а, — нахмурилась Нобара, сосредоточенно рассматривая посечённую стеклом прядь волос. — Я в салон. Вот же срань, а я как раз собралась отращивать! — Тебе идёт с короткими, — попробовал подбодрить её Мегуми. Нобара метнула на него быстрый убийственный взгляд. — Уж извини, но если я буду ориентироваться на твои вкусы, то никогда не найду себе парня. Нормального. — Ауч, — хохотнул Юджи и кулаком шутливо ткнул Мегуми в бок. — Ладно, забились. С тебя билеты, с меня — попкорн! — Да, — одними губами повторил Мегуми и смял перо в ладони. — Забились.

***

Поздним вечером похолодало значительно. Мегуми переоделся, разодранную форму сменив на плотную белую рубашку, набросил на плечи куртку — и всё равно замёрз. Носом он прятался в воротнике, жалея, что поленился искать шарф, и смотрел себе под ноги. Избегал наступать на швы тротуарной плитки — просто так. Сюжет фильма ему не запомнился, да и жанр в голове не отложился: кажется, это был безвкусный боевик, — он слышал стрельбу, кадры на экране сливались в нескончаемое мельтешение крупных и дальних планов. На экран Мегуми смотрел — и только на экран, — но боковым зрением отмечал, как рука Юджи живёт собственной жизнью: когтистый палец медленно водил по подлокотнику, вырисовывал круги подушечкой и иногда постукивал кончиком когтя. Сукуна был в нетерпении. Мегуми тоже, но по другой причине. И весь сеанс он активность Сукуны игнорировал, делая вид, что полностью поглощён происходящим на экране. Хотел бы он, чтобы фильм никогда не заканчивался, каким бы посредственным тот ни оказался, но увы. И вот сеанс завершён, попкорн съеден, а газировка выпита, и они были уже на полпути к общежитию. Бархатистой мглой окутывала Токио ночь, поглощала звуки и делала неоновые вывески особенно яркими и режущими взгляд, и задерживаться причин не было. Точнее, не находилось: Мегуми искал — допоздна работающую кофейню или закусочную, что угодно, только бы ещё немного побыть среди людей; не наедине с Юджи и демоном, носителем которого тот являлся. Но увы. Увы. Юджи активно жестикулировал и делился впечатлениями, а Мегуми, отогревая замёрзшие руки в карманах, кивал в стратегически важных местах. Он не особенно вслушивался. Потому что чувствовал, и с каждой минутой всё отчётливее, как Присутствие будто бы следует за ним, наступает на пятки и дышит в затылок, шевелит волосы. Как его, Сукуны, становится всё больше; больше, чем Юджи. И в какой-то момент Итадори вдруг оборвал себя на полуслове и остановился. Словно в замедленной съёмке, с замиранием сердца Мегуми наблюдал, как тот расправляет плечи и горделиво, надменно вскидывает подбородок; как поднимает собственную руку и зачем-то рассматривает её: жёсткие струны сухожилий и овивающие их вены на тыльной стороне ладони, пальцы, раскрытые веером, с лиловой теменью в заострившихся ногтях. Юджи встряхнул кистью — и грубо вцепился Мегуми в плечо, толкнул, и, загнав его в узкий безлюдный тупик, самим собой закрыл путь к отступлению. Уже не Юджи, конечно же. И необходимости держать лицо не стало. — Делай что должен, — глухо бросил Мегуми и изобразил жест призыва, материализовал Нуэ за своей спиной. И сам же развернулся к ней: отчасти, потому что хотел попрощаться, отчасти — чтобы Сукуна не видел его лица. Чтобы самому не видеть полного мрачного удовлетворения лица демона. — Не советую поворачиваться ко мне спиной, — доброжелательно сообщил Сукуна, в мягкости интонации пряча остроту, как коготь в круглом кошачьем пальце. Но Мегуми только передёрнул плечами и плотно сжал губы. Вопросительно склонив голову набок, Нуэ защёлкала зубами, как когда пыталась изобразить некое подобие общения с ним. Одно из перьев выбилось из её макушки, презабавно встопорщилось распушённым кончиком. Поддавшись порыву, Мегуми шагнул к ней и коротко обнял, взъерошил тугие гладкие перья, просыпал их между пальцами, словно речные камни. Нуэ ухнула и захлопала крыльями, танцующе переступила с лапы на лапу: ей не терпелось взмыть в небо и размяться. Бледно улыбнувшись, Мегуми почесал морду у края костяной маски, её любимое место. А Нуэ сощурилась и доверчиво потянулась навстречу ласке. Крыльями обхватила его, как обняла ответно, и, встопорщив от удовольствия перья, снова ухнула. — Какая прелесть, — презрительно, с чем-то брезгливым и полным злой насмешки, отметил Сукуна. И этим же перечеркнул всё. Разрушил момент. Напомнил, что ждать не намерен, как не намерен проявлять великодушие и дарить Мегуми ещё хотя бы минуту. О, ну кто бы сомневался. Так что Мегуми, стиснув зубы, быстро оттолкнул крыло и отошёл от шикигами. Вновь сунув руки в карманы, он опустил голову и уставился на разбухшую от влаги коробку из-под пиццы, на мелкий мусор под ногами, коммунальные службы которым, очевидно, пренебрегли. И невыразительно повёл плечом, мол, действуй. Судя по шороху перьев, Нуэ обернулась к нему, часто и встревоженно защёлкала зубами. Она чувствовала исходящую от Сукуны угрозу и явно не понимала, почему Мегуми не бросается в бой, а блокирует её способности и не отпускает в небо; или не прячет в тени. Почему оставляет полностью беззащитной перед противником. Почему предаёт. — Хочу, чтобы ты смотрел, — добавил тяжести в насмешку Сукуна. И Мегуми, окаменев в шее и плечах, развернулся к нему полубоком. Собственная техника его более чем полностью устраивала, но одного, как сейчас, иногда остро недоставало: способности убивать взглядом. А Сукуна, уже расстегнувший куртку Юджи и создавший на голове всклокоченный хаос, подмигнул Мегуми и бесцеремонно запустил когти в птичьи перья. Раздался хруст, и Нуэ дёрнулась — Мегуми непроизвольно дёрнулся вместе с ней. Тишина оказалась вспорота пронзительным птичьим криком, полным боли. Всплеснув крыльями, шикигами разбросала залитые кровью перья, но Фушигуро, ногтями до рези вонзившись в ладони, остался на месте. Не пришёл к ней на помощь. Он смотрел в её круглые жёлтые глаза, в расширенные от страха зрачки, и чувствовал, как что-то тёмное разливается внутри, захлёстывает его и воспламеняется, точно смольная волна; точно напалм, способный уничтожить на своём пути всё. Давился несуществующим едким дымом, но упорно не двигался с места. Он обещал. И слово своё сдержит. С влажным треском Сукуна выдернул руки, сломав несколько перьев — Нуэ снова вскрикнула и звонко, дробно защёлкала зубами. Её голова качалась, как будто Сукуна сумел достать до позвоночника и раскрошил его в щепки, оставив лишь мышцы и сухожилия; и те, лишённые костной опоры, едва-едва удерживали голову на весу. С кончиков когтей длинными нитями свешивалась кровь, а демон поднял руки и с видимым удовольствием собрал их, нити, языком. Облизнулся. И спустя мгновение оказался уже вплотную к Мегуми. — Поразительно, как ты переживаешь из-за этой бесполезной пташки. — Словно бы в притворной задумчивости он постучал когтем по собственному подбородку, оставляя точечные следы крови и слюны. — Что в ней такого особенного? — Той ночью она не показалась мне бесполезной, — оскалился в ответ Мегуми. Облако пара вырвалось изо рта плевком; несмотря на внутренний пожар, кончики пальцев пробирало ознобом. — Поэтому ты и выбрал её, не так ли? А Сукуна сощурился и склонил голову набок, как до этого делала Нуэ. Придвинулся лицом к лицу Мегуми, вторгаясь в личное пространство. И схватил его за подбородок, когтями протащил из стороны в сторону, внимательно разглядывая и словно бы выискивая на дне его глаз что-то; словно бы это что-то при определённых ракурсе и освещении могло сверкнуть. Не сверкнуло. Потому что если он и ожидал что-то рассмотреть, то, похоже, остался недоволен результатом — и когтистая хватка стала жёстче, больнее. Мегуми попытался вывернуться, но второй рукой Сукуна лёг ему на грудь на уровне сердца, кончиками пальцев предупреждающе оцарапал ткань куртки — и они замерли друг напротив друга, больше не пытаясь изменить положение. — Одного не пойму, — всё с тем же прищуром протянул Сукуна, взглядом бегая по его лицу. Все четыре глаза двигались вразнобой, асинхронно, и от этого становилось особенно не по себе. — Почему ты так трясёшься? — К тебе это отношения не имеет, — выдохнул ещё одно облачко пара Мегуми, к собственному неудовольствию отмечая, что действительно дрожит. Но от холода. Как будто бы только от него. — Добей её уже — и разойдёмся. Не хочу быть твоим должником. — Тц, ты смотри-ка, он мне ещё указывает. — Его слова Двуликому демону не понравились. Ладони сместились — и теперь Сукуна держал его за горло; не сжимал, ещё нет, но подушечками больших пальцев с нежностью поглаживал линии пульса, в то время как остальные пальцы мучительно вреза́лись в кожу когтями. — Я убивал и за меньшее, ты же понимаешь, мальчик? Совсем не боишься меня? — Нет, — солгал Мегуми. — Вот и проверим. И Сукуна дёрнул его к себе, вмял в грудь, а по ощущениям — Мегуми сам с размаху влетел в толщу воды и провалился в глубину. Удар отдался болью, мощным сотрясением и звоном в ушах, казалось, он вошёл ещё в одну тень, как входил до этого, будучи пленённым проклятием. Его заглотило пространством, перекрутило, как соринку в пенном водовороте, и выбросило на узкую неустойчивую поверхность. Гладкую, металлическую и до опасного скользкую. Сердце ударилось частым биением, воздух вонзился в горло ледяным укусом: над головой — бескрайний купол беззвёздного неба, а под ногами — метры пустоты и тысячи мерцающих огней, разбивающихся на далёкие вялотекущие потоки. И никаких зданий вокруг, никаких стен-заборов-столбов-зелёных-насаждений, нет. Ничего. Лишь тёмная ветреная пустота, снизу подсвеченная жёлтым и лиловым. Он оказался на высшей точке платформы Токийского «Небесного дерева», на ограждающих перилах. Ветер с неожиданной силой врезался в спину, толкнул. Нога соскользнула, ахнув, Мегуми сорвался, но его тут же грубо схватили за воротник куртки и затащили на платформу. Сукуна подтянул его к себе, усадил на эти же перила между своими разведёнными коленями и обхватил руками: крепко, с непреклонной решимостью, со стальной силой в вогнанных в рёбра пальцах. Не то удерживая, чтобы Мегуми вновь не скатился вниз, не то просто — удерживая. — Красивый вид, а? — щекой притеревшись к его плечу, вкрадчиво поинтересовался Сукуна. — Ты притащил меня сюда видами полюбоваться? — напряжённо усмехнулся Мегуми. — Серьёзно? — Тебе не нравится? — Нравится. — Это было правдой. Дух захватывало от увиденного, а воздух, царапающий горло жёстким сухим холодом, под одежду проникающий им же, лишь усиливал ощущения. Подумав, Мегуми добавил со снисходительной улыбкой: — Вид действительно красивый. — Но выебнуться надо было, да? — Сукуна расхохотался, затрясся позади него, а Мегуми прожевал собственный смешок и, пользуясь тем, что его лица не видно, позволил себе улыбнуться шире. От Сукуны волнами источалось тепло, плотный налитой жар плавил воздух вокруг, согревал кожу и вытеснял холод, вмёрзший в кости, казалось, кристаллическим льдом. И Мегуми наконец расслабил озябшие руки, расслабился сам. Но лишь до того момента, пока Сукуна снова не открыл рот. — Только представь, насколько красивее стал бы вид, залей я эти улицы кровью… — Нет. — Да посмотри же, Мегуми, на этот город! — потребовал демон, разом усилив хватку и зажав его в тисках собственных ладоней. — И на людей, живущих в нём. Они ничтожны, примитивны и грешны: похоть, гордыня, злоба, ложь — ты сталкиваешься с этим изо дня в день, страдаешь из-за этого, страдают и твои близкие. Проклятия питаются этой гнилью, разрастаются как грибы после дождя. А потом выходят на кровавую охоту. И тебе это не нравится, не нравится же, а, Фушигуро? Кому бы такое вообще понравилось? Давай, соглашайся! — И он нетерпеливо потормошил Мегуми. Дождавшись хмурого настороженного кивка в ответ, Сукуна продолжил, вливая в голос всё больше силы, всё больше воодушевления и азарта: — Но в моих силах сделать так, чтобы люди отринули свои низменные желания, чтобы их стало заботить лишь одно: собственное выживание. Матери будут бросать своих младенцев, дети — стариков. Кровь обагрит эти улицы, выльется из окон и трещин в стенах, соберётся реками и хлынет в океан. Я могу избавить их от греха. Могу стать вершителем их судеб и переписать историю так, как хочу я. Проклятия от голода будут бросаться друг на друга, ломать кости и выгрызать сердца; зрелище то ещё, уверяю! — Он глубоко вдохнул, грудью плотно прижавшись к спине Мегуми на мгновение, и выдохнул: — Ах, разве это не прекрасно? Не увлекательно? Разве это не то, за что ты борешься, Мегуми? Вместе мы могли бы… — Никогда, — решительно припечатал Фушигуро, вытянувшись в струну и оцепенев в его хватке. — Да, мир неидеален, люди неидеальны и едва ли когда-нибудь таковыми станут, но я готов защищать их. В том числе и от таких, как ты, самопровозглашённых «вершителей судеб». — Да что ты понимаешь?! — разозлился Сукуна. Когтями он вонзился Мегуми в бока, стиснул бёдрами его бёдра. — Нахальный самонадеянный мальчишка! Твою сестру прокляли, а ты не смог никак этому помешать, так с чего ты взял, что сможешь помочь этим людям? Что сможешь противостоять мне? Это стало последней каплей. Когти пропороли ткань куртки, расслоили её на полосы, когда Мегуми, противясь силе Сукуны, всё-таки вывернулся и оказался перед ним лицом к лицу — и без раздумий ударил его. Навалился всем весом и повалил их обоих на платформу. В короткой стремительной борьбе он выкрутился и, оставив в руках Сукуны фрагмент рукава, вскочил на ноги первым. А Сукуна, с разбитым носом и залитым кровью лицом, лежал на спине раскинув руки и медленно, ритмично покачивал носками ботинок; его ноги всё ещё были заброшены на перила, и от этого движения смотрелись по-особенному нелепо. Но смеяться не хотелось. Находиться рядом с ним больше не хотелось. — Я продолжу, чего бы мне это ни стоило, — сухо подвёл черту Мегуми. — И, может быть, однажды я убью тебя. — Ты просто глупец, Фушигуро Мегуми, — легкомысленно отмахнулся от него Сукуна. — Глупец и слепец, что не видит дальше своего носа. — Пусть так. Но я… — Да-да. — Четыре красных глаза поочерёдно закатились. Перевернувшись на бок, Сукуна сплюнул кровь и ладонью подпёр щёку, снизу вверх взглянул на Мегуми. Передразнил: — «Я буду защитником этих слабых человечков, бла-бла, ты мне не нужен, бла-бла, я пожертвую собой, если потребуется, ради первого встречного бомжа, бла-бла». А знаешь что? — И, подобрав ноги, он резко сел. В упор уставился на Мегуми, и его взгляд, тяжёлый и пронизывающий, напрочь утративший оттенки былого легкомыслия, не предвещал ничего хорошего. — Меня воротит от твоей правильности. Терпеть не могу, когда ты такой. Проветри-ка голову! Он неуловимо оказался на ногах — и толкнул Мегуми в грудь. Тот по инерции шагнул назад и, запнувшись о перила, перевалился через них — с застывшим в горле криком сорвался с телебашни. А Сукуна высунулся и закричал ему вслед, и сквозь свист ветра его слова показались ленточными обрывками: — Если призовёшь птицу — вырву ей крыло, скручу и затолкаю тебе в глотку! Его глаза зловеще сверкали агатовым, он скалился: широко, упоительно и абсолютно безумно, пересекая собственное лицо грядой залитых кровью зубов, — и Мегуми, не видящий ничего, кроме этого невозможно злого, невозможно прекрасного лица, падал. Размытым фоном он подмечал и тёмный небесный купол, и шпиль башни, и блеск стремительно уменьшающихся в размерах перил, на которых они сидели минутой ранее, почти мирно, в некоем подобии объятий. Фиолетовая подсветка «Дерева» рябила в глазах, ветер истерично визжал и рвал одежду. А Мегуми падал. Но, несмотря на злость на Сукуну, на собственное сердце, молотом бьющееся о рёбра, он ощущал странное спокойствие. Потому что знал, что Сукуна не позволит ему разбиться. Что поймает. В конце концов, какие бы величавые бредни тот ни нёс, как бы грубо себя ни вёл, ещё ни разу он по-настоящему не навредил Мегуми. И осознать и принять это, проваливаясь в пропасть с широко раскинутыми руками, оказалось на удивление легко. Но секунды шли, падение не прекращалось, а Мегуми, недоверчиво дёрнув уголком губ, сомкнул ладони и крикнул визжащему ветру: — Бездонный колодец! Эластичной сетью тотчас же сплелись под ним длинные лягушачьи языки, а Мегуми сгруппировался, готовясь упасть на них и остановить свой полёт, но не успел: мгновение, длящееся не дольше удара сердца, — и в языки врезалась гигантская огненная стрела. Воспламенила их с грохочущим треском и испепелила; в спину Мегуми ударило тепловой волной — и всё закончилось. Упал он уже не в сеть, а в кольцо дыма, глотнул его раскалённой горечи и мучительно закашлялся. Он потерялся в пространстве, его закрутило, замотало в воздухе. Безжалостно отхлёстывал по щекам стылыми ладонями ветер, почти задирал куртку и выпрастывал рубашку — и трепал, трепал, как щенок излюбленную тряпичную игрушку. В тошнотворной пляске ярких огней и темени последним, что Мегуми успел заметить, стали раненые лягушки: затрепетав крыльями, они бросились врассыпную; их морды по цвету казались чёрными — обугленные, в толстой заскорузлой корке запечённой крови. Они больше не могли ему помочь. Но и необходимости в этом не стало. Потому что Сукуна налетел откуда-то сбоку, как хищная птица, и врезался в него — проломив окно, под звон бьющегося стекла они влетели в строящийся многоэтажный дом. Мелкими осколками оцарапало лицо, крошевом вонзилось в руки, и тут же — удушливо окатило спёртым воздухом, пылью, и тут же — темнота нахлобучилась на голову плотным капюшоном и ненадолго лишила зрения. Сукуна тяжело приземлился, припал на одно колено, но Мегуми не выпустил. И распрямился, всё так же держа его на руках. — Ну вот, — вдруг улыбнулся он, и эта улыбка показалась до странного незнакомой: искренней и безобидной, по-настоящему, без притворства. Нормальной. — А говорил, что время для этого не настанет никогда. И качнул Мегуми, намекая на их интересное положение. — Поставь меня уже, — прошипел Фушигуро, поспешно соскакивая с его рук и пряча горящие щёки в воротнике куртки. Вспомнил же! — Ты маленький мошенник, — не позволил ему уйти Сукуна и, ухватив за шиворот, выволок в коридор и спиной придавил к стене. — Я же сказал тебе не призывать шикигами! — Ты говорил только про Нуэ. — Мегуми вцепился ему в запястье и попытался отодрать когти от своей куртки. — Нет, я имел в виду всех твоих питомцев! — А Сукуна сопротивления не потерпел и свободной рукой схватил Мегуми за локоть, выкрутил. В суставе что-то хрустнуло, боль кипятком расплескалась под кожей и обожгла — дотянулась до кончиков пальцев. Мегуми же крупно вздрогнул, лязгнул зубами, перекусывая страдальческий стон до бесшумного выдоха, но не сдался. — Нечестно менять правила во время игры, — со свистом процедил он, и ребро другой ладони рубяще опустилось на предплечье Сукуны. — Во-первых, как ты можешь догадаться, честность — это не про меня, — коротко скривившись, зажмурившись и обнажив клыки, Сукуна удар всё же выдержал и тотчас всем весом навалился на Мегуми. Зажал сцепленные руки между их телами и этим всякое сопротивление остановил. Продолжил, глумливо улыбаясь ему в лицо: — Во-вторых, помнишь, что я говорил о пытках умников? — Помню, как ты говорил, что я для тебя важен, — парировал Фушигуро, бесстрашно подаваясь навстречу. — Язык или ногти? — Сукуна сощурился. — Выбирай. — Король столь великодушен, что снова позволяет мне сделать выбор? Что ж… Допустим, язык. — Мегуми дразняще высунул язык, а Сукуна тут же придвинулся ближе и вобрал его ртом, с нажимом провёл своим поверх, прежде чем выпустить. Кровавые силуэты расплавились, растеклись в его радужках бесформенными кляксами. И заискрили огненным по кайме. Чёрными окнами распахнулись зрачки. Он надрывно хохотнул и потянулся к Мегуми снова, но тот уже отвернулся. — Предлагаю условие, — быстро предложил Сукуна, взглядом настойчиво, в каком-то неясном волнении пытаясь перехватить взгляд Мегуми. — Новый договор. Я не трогаю девчонку Кугисаки при следующей встрече, а ты показываешь мне свою внутреннюю тьму. Здесь. Сейчас. М-м? Мегуми удивлённо моргнул и вернул ему взгляд. Вот как. Получалось, он тоже ощутил эту смоль внутри Мегуми: ту, которая поднялась из глубин души и окатила густой, клейкой волной, когда Сукуна истязал Нуэ на его глазах, — и разгорелась неистовым; ту, которая впервые ударилась яростным плеском, когда возле подростковой колонии Сукуна держал сердце Юджи в руках и смеялся окровавленным ртом. Он ощутил её и захотел увидеть вновь. Но тьма была не только внутри Мегуми. Она уже окружала их. Охватывала потолок, тянулась над полом и плотными непроницаемыми комьями громоздилась в углах; сетью чёрных вен укладывалась в трещинах неоштукатуренных стен. И от неё никуда было не деться, никак — не избежать её. Мегуми сам чувствовал себя сотканным из её нитей: ощущал их тугое плетение под кожей по ходу кровеносных сосудов, множественные узлы, стягивающие суставы, и разветвления в области мышц. Он словно был её продолжением, или же она — его. Казалось, рассеки он ладонь, и тьма хлынет из раны вместо крови, захлестнёт, стихийно затопит и здание, и окрестности, и даже весь Токио, и… …и поэтому Мегуми отказывался от неё. Отрицал её существование. Но не Сукуна. Ему было мало. Ему же всегда было мало. Стены давили на плечи, сжимали пространство вокруг, а ледяной сквозняк заковывал лодыжки в невидимые кандалы, и Мегуми безотчётно переступил с ноги на ногу, стряхивая неприятное ощущение. Взгляд Сукуны преследовал, считывал каждое изменение выражения его лица. Выбор нужно было делать сейчас. — Хочешь увидеть мою тьму… — поморщился Мегуми. И заглянул Сукуне в глаза глубже, внимательнее; позволяя ему ответно заглянуть в собственные. Тьма на дне его глаз должна отлично просматриваться, подчёркнутая кровавым пламенем глаз самого демона. — Тогда смотри во все четыре! И он с силой оттолкнул Сукуну, высвободил руки. Но лишь затем, чтобы запустить пальцы в волосы на его затылке, прочесать ногтями кожу и таким же рывком притянуть назад. К себе. Зубы ударились о зубы, лязгнули, прищемили губу, и болезненный поцелуй сразу же стал глубоким и солоно-металлическим. Взрыкнув, Сукуна жадно укусил Мегуми за губу и мотнул головой. Как хищник, терзающий пойманную добычу, от голода нетерпеливо рвущий её на части. Боль рассекалась на искры. Поджигала. В том числе и густую смоль, приливными волнами окатывающую сердце, лижущую её и тяжёлыми мазками напластывающуюся на рёбра. Мегуми пылал. Обугленные слои один за одним слетали с него шелухой, обнажали раскалённое нутро, сердцевину — и он открывался всё сильнее. С наслаждением вздохнув Сукуне в рот, пальцами он дёрнул его за волосы. Он не возражал. А Сукуна уже просунул ладони между стеной и его спиной — и притянул Фушигуро к себе, крепко прижал их друг к другу. И вгрызся поцелуем глубже и разнузданнее; яростнее; словно действительно собирался отхватить его нижнюю челюсть, добраться до позвоночника и перекусить уже его. Он оставил руки на лопатках, не пытаясь сгрести Мегуми за запястья, вывернуть их или обездвижить проклятой энергией. Мегуми по-прежнему владел собой, своими руками. И в то же время совсем, совсем не владел. Происходящее ощущалось далеко не таким, как в комнате общежития. Несмотря на агрессивный напор, Сукуна оставлял ему свободу. Выбор. Выбор остановить всё, как только Мегуми захочет. Он хмурился, поочерёдно моргал каждым глазом, словно не желая пропустить ни мгновения происходящего, и вонзал зубы Мегуми в губы и язык. В его зрачках раскалывалось что-то дикое, первозданное, а из проломов дымными столбами поднималась ответная тьма. Он не был ласков. Ничуть. Он ожесточался лишь сильнее. А Мегуми задыхался от чего-то, опасно похожего на нежность. С нажимом он провёл ногтями по затылку Сукуны, по его шее и спустил руки на плечи. Взялся за куртку, скомкал плотную ткань — и до рези вмял складки в свои ладони. Чтобы сосредоточиться на ней. На рези. Не на жаре литого тела Сукуны, не на его пальцах, коротко, но остервенело царапающих Мегуми лопатки, не на языке, увлечённо вылизывающем его рот. Не на том, во что он ввязался, потому что это оказалось головокружительно приятным. Так не должно быть. Не с Сукуной. И чувство вины рухнуло на плечи неподъёмным, а презрение к себе, к собственной слабости, обнажать которую перед демоном никак нельзя, захлестнулось петлёй вокруг шеи — и заставило задохнуться. Конвульсивно дёрнуться. Рвануться из объятий и диким взглядом уставиться на Сукуну, как если бы он, Мегуми, впервые увидел его так близко. В каком-то смысле так оно и было. — Расслабься, — проурчал Сукуна, ненадолго отстранившись, и кончиком носа повёл по виску Мегуми. Губами в коротком утешительном жесте прижался к его скуле. — Давай забудем, кто мы друг для друга, на эти десять минут. Он словно бы понимал. Распознал, догадался или же это Мегуми оказался отвратительно плох в сокрытии собственных эмоций, но его слова попали точно в цель. Жёсткий шов куртки со скрипом заломился в ладонях. Зажмурившись, Мегуми опустил голову, лбом уткнулся Сукуне в подбородок, не в силах встретиться с его ответным взглядом. «Мы друг для друга никто», — должен был сказать он. Озвучить. Напомнить им обоим. Привести в чувства. А Сукуна поцеловал его в макушку, когтем щекотно обвёл контур лопатки через одежду. …но вместо этого, сквозь грохот пульса в висках, Мегуми услышал собственный голос: — Ладно. И Сукуна тут же встряхнул его, заставил запрокинуть голову и вгрызся в угол челюсти. Новым приливом боли и чем-то натянутым, звенящим, как струна, ударило будто бы изнутри — наружу. Колени подкосились, и Мегуми судорожно вцепился в Сукуну, чтобы не упасть. А тот уже сместился ниже, к горлу, и носом отодвинул воротник. Втянул ртом кожу. Прикусил её, протащил между наполовину сомкнутыми зубами и оставил влажный след языком. Приятная боль растекалась под кожей, расцветала багровым. Пышные соцветия выпускали новые стебли: прочерченные кровью линии из мест особенно глубоких укусов. Размашисто, быстро Сукуна собирал их языком, не упуская ни капли. А Мегуми жмурился, тяжело дышал и запрокидывал голову, макушкой упираясь в стену, её прохладой пытаясь хоть как-то успокоить самого себя. Он дрожал. Он сам трещал костром, как Сукуна рядом с ним, и не находил в себе сил на ответные прикосновения. Позволял демону… …всё. Подцепив когтем язычок застёжки-бегунка, Сукуна дёрнул его вниз, с шорохом расстёгивая «молнию», и распахнул Мегуми куртку. Издал странный шипящий звук, остановившись взглядом на его белой рубашке. Плывущим взглядом из-под полуопущенных ресниц Мегуми наблюдал, как Сукуна моргает, как его глаза вспыхивают, а ресницы рассекают красное свечение и укладывают на лицо длинные игольчатые тени. Как он раскрывает крылья носа и шумно фыркает, точно большой дикий зверь. Мегуми слабо улыбнулся. Но стоило Сукуне потянуться к его рубашке, как он сразу же ударил его по пальцам и сам взялся за пуговицы. Форма уже не была пригодна к починке, от куртки остались одни лохмотья, а жертвовать ещё и рубашкой, подарком Сатору Годжо, Мегуми не был готов. Кому-то предстояло научиться беречь чужие вещи, если он не собирался покупать новые взамен. Кажется, разговор об этом так или иначе завести придётся. Сукуна же наблюдал за движениями его пальцев неотрывно. Будто бы заворожённо. Он молчал и не вмешивался, но крылья его носа всё так же раздувались и опадали, он рокочуще дышал, он ворчал и сам, кажется, не замечал этого. Но вот последняя пуговица оказалась вытолкнута из петли, и, закусив губу, Мегуми опустил руки, позволяя полам немного распахнуться. Он думал, что Сукуна сразу же вернёт себе инициативу, но тот не стал торопиться. Вместо этого он плавно провёл носом по шее Мегуми и глубоко вдохнул. Забросил его руки себе на плечи, а сам прижался всем телом. У него крепко стоял. Не то чтобы Мегуми чувствовал себя как-то иначе. Но лицо вспыхнуло, когда Сукуна притёрся пахом к его, медленно надавил, намеренно задевая, а Мегуми постыдно быстро откликнулся. Его вздох Сукуна поймал ртом, снова поцеловал, но на этот раз Фушигуро не ответил жестокостью на жестокость. Он терпел боль и мягко, медлительно ласкал его в ответ. Показывал, что можно иначе, что можно без боли — даже для них двоих. Почему-то это казалось важным. И Сукуна постепенно успокоился, позволил замедлить себя, сам стал нежнее и трепетнее. Разрешил Мегуми перехватить инициативу и охотно принял его язык своим ртом. Сухие раскалённые руки скользнули под полы рубашки — ладонями Сукуна провёл по груди и животу Мегуми, обогнул бока и устроился на его пояснице. Когтем надавил и протиснулся под ремень брюк. Тьма клокотала внутри, ревел в ушах огонь, или собственное дыхание, или рычание Сукуны — и Мегуми разорвал поцелуй, потому что больше не мог продолжать. Больше не мог. Не мог. Не мог, ох, блядский боже. Интенсивность ощущений нарастала. Он ёрзал в тесном объятии, сдавленно хрипел, в то время как Сукуна уже вновь заглатывал его шею, зажимал её зубами, и вместе с этим — твёрдым членом тёрся о его. Жёсткий шов кармана вреза́лся в головку. А Мегуми кусал губы, чтобы не стать громче, чем уже был. Спиралью внизу живота скручивалось наслаждение, и каждый нерв, казалось, был оголён и гудел от напряжения. От предвкушения. От готовности. А Сукуна переместил руку и просунул её между ними, не ладонью, а острыми костяшками жёстко, с нажимом продавил Мегуми пах. Мегуми дёрнулся, спираль сжалась до точки, готовой вот-вот растянуться ударом чего-то гулкого и всепоглощающего — и растянулась. Когда Сукуна забрался рукой ему в штаны, подушечкой большого пальца обвёл головку и задел складку уздечки заострённым кончиком когтя, у Мегуми потемнело в глазах. Он вонзил ногти демону в плечи, мотнул головой и кончил, всё-таки не сдержав возгласа. Кажется, Сукуна поцеловал его во взмокший лоб, Мегуми не был уверен: ему потребовалось время, чтобы прийти в себя. Но вот он проморгался, смахнул с ресниц влагу — и отрешённо посмотрел на Сукуну. А тот с нечитаемым выражением жадно вглядывался ему в лицо. Его рука всё ещё была под резинкой белья, сжимала член. Новое круговое движение подушечкой по головке — и Мегуми дрогнул, но уже от неприятной чрезмерной чувствительности. Сукуна же понятливо вытащил руку. И, широко раскрыв рот, выкатил язык. Пальцами надавил на чёрную отметину, размазывая по ней белёсые капли, и всё это — глядя Мегуми в глаза. А Фушигуро наблюдал за ним остановившимся взглядом и, кажется, не дышал. Сукуна же неторопливо, старательно вылизывал собственные пальцы; под конец он изогнул уголок губ, обнажая клык, и медленно провёл по эмали языком. Сглотнул. И кадык прошёлся под кожей выступающим углом. Мегуми проследил за ним взглядом — и опомнился. — Стой! — Конечно, конечно же он опоздал. — Не глотай! Это же тело Юджи! — Да плевать мне на сопляка, — благостно, без злости фыркнул Сукуна. — Ему не помешает повзрослеть: такая дурь в голове, ты бы видел! Гм, а знаешь… — И он придвинулся к Мегуми, как если бы снова захотел его поцеловать. Проникновенно заглянул в глаза. — Я бы положил к твоим ногам весь мир. — Не всё измеряется в покорённых мирах, — покачал головой Фушигуро. — Верно, — не стал спорить Сукуна. — Это было бы оскорбительно по отношению к тебе. — Хватит пытаться понравиться мне. — Тогда что ты хочешь услышать? — Правду. Хочу узнать… зачем ты так рискуешь? — Мегуми рушил момент. Он видел, как гаснет пламя в глазах Сукуны, как черты его лица вновь ожесточаются, а линия рта твердеет, но должен был спросить. — Техникум почти подозревает меня в сговоре с тобой. А ты захватываешь тело Юджи, просто чтобы развлечься, и совершенно не заботишься о безопасности. Так не может продолжаться долго. Когда нас поймают — а нас поймают, Сукуна, — Юджи казнят. И меня за потенциальное предательство. И я хочу понять, ради чего это всё? — Он развёл руки в стороны и пожал плечами, не зная, как ещё объяснить, что «всё» — это они сейчас. Вот так, с растерзанными губами, и глазами, полными внутренней тьмы. С ладонями, ещё помнящими тепло тел друг друга. «Всё» — это они. Немыслимо. — Ты сказал «нас поймают», — расплылся в широком оскале Сукуна. — Это единственное, что ты услышал? — скривился Мегуми. — Активность твоей проклятой энергии уже наверняка зафиксировали. Дежурный шаман… — Вздор. Я скрыл своё присутствие. — Неправда, я-то тебя чувствую! — Только ты. — Пауза. — И даже мне интересно почему. — Я не знаю. И не знаю, во что ты пытаешься меня втянуть. — Устало вздохнув, со сдержанным смирением, с искренностью, словно расписываясь ей в чём-то, Мегуми протянул руку и тронул лицо Сукуны. А тот быстро перехватил его ладонь, поцеловал в центр. — И как… — Фушигуро обернулся на комнату, через окно которой они проникли в здание. Ветер выл, резался о торчащие осколки и злился лишь сильнее. В черноте пролома — бездна. — Как долго мне придётся падать, после того как ты предашь меня? Когда он вернул взгляд Сукуне, то успел заметить, как на его лице что-то треснуло. Демон сглотнул, неприятно поморщился, словно языком напоролся на острую кость, и отступил от Мегуми на шаг. Всего шаг. А по ощущениям между ними разверзлась бесконечная пропасть, из её недр дохнуло холодом — и от былого жара ничего не осталось. Даже воспоминания. Безотчётно захотелось сгорбиться, обхватить себя руками и вонзить ногти в плечи, но Мегуми сдержался. Сукуна не рассмеялся. И не сказал «я не предам тебя», даже если это было бы ложью. Вместо этого он замкнулся и ушёл в агрессивную оборону. — Да о чём ты вообще? — сунув руки в карманы, уставился он на Фушигуро исподлобья. — Тебе ли не насрать на меня, а, шаман? И из-за этого что-то треснуло уже внутри у самого Мегуми. Из-за серого, обезличенного «шаман». Сукуна никогда его так не называл. Никогда не был к нему так… пренебрежителен. Сквозняк протащился по лодыжкам гремящими цепями, Сукуна продолжал сосредоточенно разглядывать его и хмуриться, а Мегуми вдруг отчётливо осознал, что стоит перед ним в расстёгнутой рубашке и часто дрожит от холода. Жалкий. Ничтожный. Игрушка, которая иногда может служить развлечению. Не противник, не воспринимать всерьёз которого непростительно. «Всё» — это они? Какая же дурость. И тогда он принялся молча застёгивать пуговицы. Сосредоточенно, спокойно, всё внимание уделяя движению собственных пальцев. Потому что не хотел, чтобы Сукуна видел, как их перебивает мелким тремором. Никак не получалось согреться. И вернуть себе самообладание. — Да. Наверное, — неубедительно для самого себя кивнул Мегуми. Закончив, он заправил рубашку в брюки и одёрнул куртку. Отвернулся. — Нам с Юджи пора возвращаться. Забирай Нуэ и верни уже ему тело. Быстрый выверенный жест руками — и Мегуми, протиснувшись мимо материализовавшейся шикигами, направился к лестнице не оглядываясь. Его спутницей была тишина. И тьма. Она вбирала его в себя, комковатая, плотная и неприятная, как отсыревшая вата, и Мегуми разрешал ей увлечь его. Увести. Закончить эту ночь уже в её объятиях. Сукуна молчал. Не двигался. А Мегуми мысленно считал, не позволяя собственному шагу сбиться, и ждал: когда же терпение демона закончится, когда грянет буря, а тишина перестанет звенеть в ушах и давить на горло спазмом, справиться с которым не получалось. — Да не нужна мне твоя сраная птица! — наконец ударился в спину крик, полный злого отчаяния. — Король проклятий отказывается от своих слов? — бесцветно хмыкнул Мегуми, не сбавляя шага. «Раз. Два. Три». — Почему я не удивлён? — Я не отказываюсь! — зарычал Сукуна, а эхо умножило его рык, наполнило им каждую комнату; всё здание словно бы озлобилось, заревело на Мегуми отовсюду: — Убью когда захочу! — Нет. Ты убьёшь её сейчас. И больше никаких сделок. «Раз. Два. Три…» На счёт «три» Фушигуро плавно шагнул влево — и обогнул Сукуну, в эту же секунду появившегося прямо перед ним. Вяло улыбнулся собственному удачному решению и, не сбавляя скорости, пошёл дальше. Остановиться его заставил оклик Юджи. Тот догнал его, но, едва заглянув в лицо, тут же отшатнулся. — Ого, Мегуми, что с тобой случилось?.. О, бля, а что за вкус у меня во рту?! — Прости. — Кровь отхлынула от лица. Ссутулившись, Мегуми уткнулся носом в воротник куртки, не зная, куда деть себя от стыда. Тряхнул волосами. — Случилось, гм, недоразумение. — И добавил веско, одним коротким взглядом уколов сомкнутое веко Сукуны на скуле Юджи. — Этого больше не повторится. — Что значит «не повторится»?! — мгновенно распахнулся красный глаз. — Не думай, что можешь!.. — Что ты устроил?! — сразу же набросился на Сукуну Юджи. — Зачем ты напал на Мегуми? И… О. — Он заозирался и в растерянности отступил назад. — А где мы вообще? — Во-первых, не перебивай меня, мелюзга, если не хочешь проснуться со сломанной шеей! — рявкнул Сукуна; его рот, проступивший на щеке, дрожал от гнева. — А во-вторых, тебя это волновать не должно! — Это моё тело и мой друг, и это должно меня волновать, знаешь ли! — Мегуми никогда не был и не будет твоим! — Ты вообще слушаешь меня?! — С удовольствием перестал бы, но тебя же хрен заткнёшь! — И ладонь Сукуны схватила Юджи за горло. Неровными вздутиями проступили на пальцах вены, а когти удлинились и вонзились в шею терновым. — Не сосуд, а ебучая тарахтелка! Вот тебе язык я укоротил бы в первую очередь! А Юджи перехватил его за запястье, отдёрнул и встряхнул кистью, возвращая себе контроль. Они возобновили перепалку, но Мегуми, вжав голову в плечи, уже бегом спускался с лестницы. Он покинул территорию строительной площадки и вышел в холодную ночь, плотнее запахнул куртку — и ускорился.

***

В общежитие он не вернулся. Метро уже было закрыто, так что пришлось вызвать такси. Всю дорогу водитель подозрительно косился на Мегуми в зеркало, но от расспросов воздержался. Взлохмаченный, в изодранной куртке с оторванным рукавом, с наливающейся багрянцем шеей и рассечённой губой, пострадавшей ещё тогда, во время сражения с проклятием, он наверняка походил на жертву изнасилования. Но жертвой он не был. Это был его выбор, его необдуманный порыв. И последствия, с которыми разбираться предстояло также ему. Вышел Мегуми на параллельной улице от нужного места и немного прогулялся. Район Сетагая был ему хорошо знаком: богатый, с чистыми ухоженными улицами, зелёными насаждениями и элитным жильём. Даже пахло здесь как-то по-особенному свежо и приятно. Фушигуро не заплутал бы в темноте и с завязанными глазами. Когда-то он часто бывал здесь, а потом — перестал появляться. Но сейчас ему некуда было идти, и ноги сами принесли его к этому месту. К этому дому. От холода кожа покрывалась мурашками, но шея горела огнём, и при резких поворотах головы в ней что-то растрескивалось, пускало влажные потёки вдоль линий мышц. Представить страшно, как это могло выглядеть со стороны. Мегуми укутался в драную куртку, словно под жёсткой тканью могло найтись ещё немного тени, способной скрыть его, и ускорился до лёгкой трусцы. От Сукуны он, положим, мог бы убежать. Но не от себя. Уже нет. Код к замку остался неизменным, и Мегуми беспрепятственно проник в подъезд. Лифт вызывать не стал, поднялся по лестнице. У нужной двери он замер с занесённой рукой и наморщил лоб. Пожевал губу. Ещё с улицы он обратил внимание, что окна не горели, так что в квартире могло никого не оказаться. Но если там всё же и находился кто-то, навряд ли визит Фушигуро в столь поздний час считался бы уместным. Нужно уйти. Не навязываться. Но именно сейчас уходить не хотелось как никогда. И Мегуми, пересилив себя, нажал на кнопку звонка. Дверь открылась почти сразу же, как будто его ждали, и тёплый свет обрисовал высокую поджарую фигуру открывшего. — Привет, Мегуми. — Учитель Годжо… — Мегуми поджал губы, запрокинул голову и твёрдо посмотрел ему в лицо. — Сатору. Могу я сегодня переночевать у вас?