Любовь живой марионетки

Удар, а за ним следующий. Как бы не ломал кости, не выплескивал изо рта лужу крови, Акутагава не сдавался. Он ненавидел тренировки, Дазая, людей. Давно утерял интерес к чему-то, боялся смотреть в глаза светлой жизни, без натянутой маски жестокости. С любовью. Да черт возьми, Рюноске и не знал, что это. Только лишь дрался, убивал невкусных людей, тонкими губами что-то произносил и уходил, оставляя жертву гнить в земле... Знал, что не достоин ничего, кроме того, как марионетка выполнять задания от Осаму, Мори и прочих, был только тем, кто что-то делает для других, но только не для себя. А ещё эта жгучая, кусачая боль в груди, и кашель, что своими иголками царапала грудь и оттуда выплескивалась целая лужа алой крови, но всем же плевать, как и Акутагава забил огромный болт на всё. Даже в тех пропахших гнилью, плесенью и болью заброшенные здания, где тренировался с Осаму, который только покрепче сжимал кулаки и так от души проезжался кулаком по лицу, что становилось непреодолимо больно. Акутагава к боли привык. Уже не чувствовал эти жгучие ссадины на лице и синяки, что красовались месяцами уродством, а вот в глазах сразу представлялась злобная ухмылочка Дазая, которому очень-то приятно наблюдать за тем, как ученик страдает, как невыносимо от этого всего. Акутагава давно ненавидел этих невкусных людей, мешавшие жить и спокойно идти по улице, да вот только один лишь запал в душу. Накаджима Ацуши. Такой хрупкий, низенький тигренок, который только своей улыбкой и покрасневшими щеками растапливал холодное сердце Акутагавы, да и силы у них связаны. Но почему именно он?.. — Почему ты? Как ты смеешь нахально залезать мне в душу, черт тебя побери?! — Рюноске стиснул зубы, тем же холодным взглядом смотрел на Ацуши, который только выпучил свои манящие, янтарные глазки, будто бы тут не причём. Хотя так и есть... — И-извините, — выдавил Ацуши, все ещё дрожа от страха, хотя знал, что не должен, не хотел показаться трусом перед возвышающимся перед ним Акутагавой, что смотрел своими стальными глазами сверху вниз, будто изучал и втайне облизывался, представляя, как было бы хорошо видеть, как тот просит, прогибается под ним, а на шее красные укусы... Терпеть не мог то, что Ацуши все же смог залесть под кожу, там злобно хихикал и занимал все мысли. Тут затащил Накаджиму в одну из комнат корабля, где шла их миссия и закрыл дверь, убедившись, что никого нет. Губы изогнулись в хитрую, даже похотливую линию, как будто сейчас вцепится в Ацуши и больше не отпустит, что и сделал. Акутагава залез на кровать, тот рядом весь дрожал, обхватывая худыми ногами бедра Рюноске, который уже горел от желания, просто связывая руки Накаджимы, начиная целовать всю дрожащую и мокрую шею, нахально вцепившись пальцами в худощавую спину Ацуши, будто бы не хотел отпускать. Переворачивает так, что оказывается сверху и начинает расстегивать штаны, и так приятно видеть, как Ацуши прогибается, закусывая нижнюю губу, которая так и дрожала, подавляя стон, когда чувствовал внутри себя чужие пальцы и ту нахальную ухмылочку Акутагавы. Медленно, так нетерпеливо, поддавшись сладкому порыву, Рюноске начал входить в дрожащего Накаджиму, который только пищал, как девчонка под ним, желая, чтобы полностью отымели и заявили своим. Так интимно близко, оттого не комфортно ощущался чужой член в заднице, а поцелуи все ещё такие, что оставляли следы, дрожь по всему телу. Накаджима вцепился в мокрую от пота подушку, когда Акутагава начал делать то дело грубее, шлепая по заднице, от чего оставался след. — Я и правда хочу заявить тебя своим, Ацуши Накаджима, — усмехнулся Рюноске, ухмыляясь ему, а затем перевернул на спину и вцепился в чужие губы. Поцелуй не с той похотью, а с болью, что чувствовал каждый раз, когда не мог прикоснуться к Накаджиме, таким отчаянием, как будто хотел вцепиться, не отпуская, так и остаться в объятиях, ни о чем не думая.