Из Карелии с любовью

      Июньская Карелия встречает массивным, умопомрачительно красивым, зелёным настолько, будто выкрутили фильтр яркости на максимум, лесом. Антон последний раз был здесь тридцать лет назад, в далёком — хотя словно это было вчера — девяносто четвёртом году. И приезжал он сюда ещё с бывшим мужем.       За тридцать лет он успел обзавестись разводом, двумя внуками от умницы-дочери и её благоверного, а ещё… копной седых кудрей, возрастными морщинами, болью в пояснице и домиком в тихой деревне. Там ни связи, ни дорог рядом — полное спокойствие и умиротворение.       Когда он был молод, то на этот домик в деревне молился, потому что тогда не мог позволить себе уехать к чёрту на куличики. Было слишком много дел в городе. Теперь же там остался только Пенсионный Фонд, цивильный магазин да квартира семьи дочери.       Она же его и вытащила в Карелию. Хватило одного вдохновлённого взгляда при рассказе Антона, чтобы позвать его сюда вновь. И теперь он сидит в машине на заднем сиденье, ютится с внуками, оглядывающимися любопытно, и наслаждается видом из окна. Первая их остановка — гора Сампо.       — Дедуль, а ты здесь был? — спрашивает его любимая внучка Машуня. Ей совсем недавно исполнилось десять. Она стала первой девочкой-альфой в семье после прабабушки Антона.       — Нет. Мы же тогда только на Валаам ездили в честь годовщины…       О да. Прекрасная годовщина свадьбы, после которой они и развелись, потому что муж яйца в штанах не смог удержать и решил устроить себе курортный роман. Антон до сих пор иногда удивляется, как легко он отпустил эту ситуацию. Не пытался понять и простить, а послал прямым текстом с гордо поднятой головой. Он до сих пор думает, что и не любил его вовсе. А измена чуть ли не на глазах стала весомым поводом, чтобы с лёгкостью на душе уйти.       После развода было несколько альф. С одним из них чуть не случился второй брак, но помолвочное кольцо теперь навсегда зарыто где-то в ящике. А потом Антон плюнул. Стукнуло пятьдесят, затем шестьдесят. Течки приходили всё реже, сейчас вообще… Конечно, даже палка раз в год стреляет, но уже и надобности нет срочно альфу искать. Так, живот поболит пару дней. Поясница и то сильнее ноет.       В шестьдесят пять Антон и думать перестал о замужестве. Хватило ему сполна. Внук-омега, Миша, такого же мнения, хотя ему всего пятнадцать, и Антон посмеивается. Молодой, неопытный, забавный в своей решительности на гордое одиночество. Может, оно так и будет, но Миша только недавно краснел, когда мама спрашивала его о симпатичном однокласснике-альфе.       Антон порой смотрит на него с тёплой улыбкой, вспоминая себя. Когда-то ведь он тоже засматривался, влюблялся до беспамятства, бегал и хихикал под дождём, пока его ловили в объятия чьи-то ласковые ладони, но с годами эти чувства, как и многое остальное, будто потерялись.       — Дедуль, а что с дедушкой случилось?.. — Машуня своей детской непосредственностью иногда без ножа режет. Пусть и давно всё это было, но так и хочется ответить: «Пизда с хуем разлучилась, дорогая».       Хотя он плюнул и забыл, но какое же это было скотство.       — Уехал же дедушка. Не знаю, что с ним. — Ответ получается чуток грубоватым. Внучка даже слегка тушуется. — Прости, просто не люблю о нём говорить.       Дочерью и внуками он не интересуется, Антоном тем более. Ну и зачем его вспоминать?       На горе Сампо гуляют около часа. Вид открывается роскошный. Всё тот же лес, просторы воды, свежий, напитанный хвоей воздух. Покупают местные сладости — сорбет из морошки и клюкву в шоколаде. Маша хочет какао, а Миша… Миша, пожалуй, тогда всё же поторопился со своей категоричностью. Какой-то молоденький — примерно ровесник внука — альфа тоже приехал с родителями полюбоваться на гору. И Миша засматривается и на вопрос, будет ли он какао, лишь кивает болванчиком.       Антон думает, может, когда-нибудь он ещё хоть раз в жизни вспомнит, что же это такое. А потом поясницу чуть-чуть сводит, и как-то всё снова забывается. Подышать бы горным воздухом, съездить в санаторий, книгу почитать, возможно, завести-таки собаку, чтобы в деревеньке было с кем… пообниматься, что ли.       Не то чтобы Антону одиноко. В деревне есть верный друг Дима: иногда они выпивают вместе или ходят на рыбалку. Но неприятно бывает другое. Неприятно одному просыпаться. Порой рукой хочется нашарить плечо, перевернуться на другой бок, подползти, поцеловать, провести носом по шее. Но много «но».       И почти всё упирается в возраст. С фетишистами, любящими постарше, связываться не хочется. Ровесники в большинстве своём женаты или замужем, да и знакомиться с ним не пытались уже лет семь. Будто поезд ушёл навсегда. И то призрачное плечо утром ускользает всё дальше.       Поэтому и Антон старается отодвинуть его на второй план и наслаждаться чем-нибудь другим. Например, внуками.       — Дедуль, смотри, какое дерево!       — Да, красивое, золотце. Ему лет сто, наверное.       И это тоже странно осознавать. Дерево старше всего лет на сорок. Всего-то. Экспонаты в музеях и то бывают младше. А тот завод в Петрозаводске, который они хотят посмотреть, функционировал во времена, когда Антон в школу ходил. А ведь для города это уже реликвия и памятник.       Хотелось бы ему не считать цифры. Возраст и возраст, но всё не выходит. Из раза в раз, смотря в зеркало, он думает, как же быстро пролетело время. И жить без зацикливания невозможно. Разве что омолаживающей косметикой не пользуется. Предпочитает не обманываться.       После Сампо едут на Марциальные воды — три источника с лечебной водой, — где семья набирает себе всего да побольше. Покупают сувениры, прихлопывают на себе полчища комаров и морщатся от привкуса железа на языке.       В Петрозаводске заселяются в гостиницу прямо на набережной, выходящей к Большой Онежской губе. С причала неподалёку собираются ехать завтра на остров Кижи, а сейчас в планах прогулка и осмотр столицы Республики. Антон надеется, что ноги заболят не очень скоро. Вообще, до ковида он скакал как стрекоза что по своему огороду, что на простых вылазках в десять тысяч шагов. Но с ковидом уже как шутка. Провалы в памяти? Это из-за ковида. Зрение испортилось? Ну, точно ковид. Мясо пахнет тухлятиной? А ты ковидом болел? Вот и ответ!       На набережной туристические группы и местные, а ещё странноватые арт-объекты. Внуки с любопытством разглядывают их, пока Антон вглядывается в гладь воды, отражающей солнечные лучи. Впереди островок с, наверняка, причудливым названием, а на нём снова густой, непроходимый лес.       — Папа, ты есть хочешь? — вдруг спрашивает дочь, и Антон дёргается от неожиданности.              Успел уйти глубоко в мысли, как это бывает в последнее время.       — Ну можно.       И идут дальше по набережной теперь уже с конкретной целью: надо найти, где поужинать. Как раз рядом с причалом обнаруживают кафе с уличной верандой и небольшим танцполом. Музыка играет ненавязчиво и негромко, а Маша начинает пританцовывать ещё на подходе. Столик тоже выбирают на улице, чтобы не потерять вид.       Официант принимает заказ, оставляя их ненадолго, и вдруг музыка набирает обороты. К микрофону подходит мужчина и объявляет, что все желающие могут выходить на танец, так ещё и песню можно будет заказать. Антон такое не очень любит. Ему бы посидеть спокойно, посмаковать, может, лёгкий коктейль на местной настойке и на других посмотреть. Раньше он, конечно, отплясывал как в последний раз. Это «раньше» раздражает. Ещё разговоров про СССР не хватало.       Вдруг под бок локтем его несильно толкает Миша.       — Дедуль… На тебя смотрят.              Чего? А вот и фетишисты, что ли? Или где-то успел испачкаться? Или кудри сбились в уродливый колтун?       — Кто, милый?       — Ну, посмотри левее.       Поворачивает голову, а там… Вряд ли фетишист. Это дед.              Антон чуть ли не вслух фыркает и отворачивается, толком не рассмотрев. И что ему надо?       — Пусть смотрит дальше?..       — Он, наверное, познакомиться хочет?       «Я его поздравляю».       — Да вряд ли.       Дочь тоже обращает внимание, как и её муж.       — Папа, он явно заинтересован, — говорит тот тихо и улыбается.       О боже.       — Да по-любому окольцованный. Развлечься хочет, вот и всё. Я в таком не участвую.       Поэтому подошедшая к столику фигура вызывает раздражение. По запаху — точно альфа. Интересно, почему он к своим годам не потерял его яркость. Феромоны мгновенно ударяют в нос.       — Здравствуйте, — здоровается он бархатным голосом, и Антон нехотя поднимает взгляд на его лицо.       Белоснежный цвет волос, такие же брови, голубые глаза… Так-так-так. А на шее тот самый шрам от метки. Смотрит быстро на пальцы — кольца не видно. Однако вероятность его брака исключать нельзя.       А с Антоном попроще. У него метки нет. Как сердцем чувствовал, что надо всячески от неё отгородиться, чтобы напоминаний и связи меньше было. Поэтому муж обычно кусал его в лопатку, мог даже до крови.       — Здравствуйте? — недоумевающе спрашивает Антон. С ним что, по правде, познакомиться пытаются?       — Позвольте пригласить вас на танец.       Маша смущённо хихикает, а у дочери брови подлетают на лбу. И все ждут ответа.       — Я не танцую, — отрезает Антон.       Альфа ничуть не расстраивается, наоборот, держит вежливую улыбку.       — Простите, что потревожил вас. — Он чуть кланяется, и Антон уже собирается расслабиться, как тот вновь предпринимает попытку: — А вы любите сладкое?       — Любит-любит, мужчина, очень любит, — спасает ситуацию дочь, а остальные поддерживают. Ну замечательно!       — Прекрасно, — альфа кивает и наконец уходит обратно за свой столик.       Антон смотрит на семью недовольно. Во что они пытаются его ввязать?       — А ведь симпатичный, — настаивает дочь. — Пап, может, потанцуешь всё-таки?       — У меня болит…       — Поясница? Вы же не брейк плясать будете.       Отмазаться не получилось.       Наперекор себе Антон ещё раз смотрит левее, туда, где сидит этот танцор престарелый, и обнаруживает, что ему подмигивают и кивают подбородком в сторону танцпола.       И что дальше? Потанцуют, посмеются, сядут обратно на свои места и… больше никогда не увидятся. Так если он ещё и в браке, то история тем более получится некрасивой. Вновь вспоминается плечо, то самое, к которому хочется прикоснуться утром. Картинки в голове всплывают сами собой. Антон колеблется пару мгновений, но всё же отворачивается обратно, правда, кудри свои поправляет, после словив на себе четыре хитрых взгляда.       Им приносят блюда и напитки, и их официанта жестом руки подзывает к себе тот самый альфа, что-то объясняя ему на ухо. Судя по его вопросу о сладком, разговаривают они, вероятно, о десертах, что и происходит несколько позже: всем приносят один и тот же пирог с яблоком и шариком ванильного мороженого.       — За счёт того мужчины, — сообщает официант и показывает на альфу. — Это наш лучший десерт. Шеф-повар всегда печёт его сам.       Какая прелесть.       Но на танцпол Антон всё же не выходит. Будет он ещё из-за десерта бежать с кем-то танцевать.       Просят счёт, и все, кроме Антона, поглядывают на того альфу, вероятно, надеясь, что танец всё же состоится, но они расплачиваются и собираются уходить.       Антон подскакивает первым. И понимает: он испугался. Себя, этого альфу или чего-то ещё, о чём пока не догадывается — он не знает точно, но чувства внутри явственно похожи на страх. Семь лет назад, господи, это было семь лет назад в последний раз. Он даже не думал о подобном сценарии их поездки. И этот дед ворвался в давно застывшие на одном и том же месте фантазии. Ведь плечо, оно же… Чисто фигуральное, не более. Он не представлял лицо, не представлял, как будут звать человека. А тут совершенно реальный дед предложил ему потанцевать и захотел сделать приятное десертом. Может, Антон слишком к нему жесток?       Фигура вновь вырастает рядом.       — Позвольте, мы обменяемся номерами?       И теперь в пору бы поинтересоваться напрямую, потому что номер дать всё же хочется.       — Вы в браке?       — Нет. Уже давно. Клянусь вам.       Антон принюхивается. У альф есть одна генетическая уловка — их запах крайне чувствителен к вранью. Но он не меняется.       — А от меня вы что хотите?       — Познакомиться поближе.       — Зачем?       Альфа не сдерживается и прыскает смешком.       — Вы, вероятно, думаете, что мне скучно?       — Именно так.       Антон и не собирается скрывать свои догадки. Все эти долго и счастливо в старости… разве что в сказках.       — Послушайте, mon chéri, я не какой-то… прошу прощения, старый блядун. Я увидел вас, когда вы только подходили сюда. И вы выглядели так прелестно в закатных лучах, а ваша улыбка… И то, как вы умилялись, когда увидели уличного кота. Я понял, что точно хочу пригласить вас на танец. Если бы вы решили не останавливаться здесь, я бы попробовал познакомиться с вами на набережной. Если бы не попробовал, то пожалел бы.       Неужели это происходит? Прелестный в закатных лучах, улыбка. Он шутит, что ли?       — Мне семьдесят три года, и я, может, впервые в своей жизни влюбился с первого взгляда.       — Чепуху не несите, — смеётся Антон, но смущается. Сильнее, чем мог от себя ожидать. — Вы обо мне ничего не знаете. Имени хотя бы!       — Мой запах всё ещё не меняется, mon chéri, и вы точно это знаете. А узнать вас я очень хочу.       Дар речи ненадолго теряется, потому что до глубины души поражает это внезапное признание в кафе на набережной в Петрозаводске. Да этот дед берёт от жизни всё.       — Я живу в деревне, выращиваю картошку с помидорами, разговариваю с цветами, пережил тяжёлый развод тридцать лет назад, но всё ещё могу страдать из-за этого, совершенно не хочу секса, да и не смогу, наверное, читаю в интернете, как несильно переживать по поводу старости, порой скучаю по Союзу и ворчу на современную молодёжь. У меня есть дочь, внуки. Вы их видели. О, и ещё я курю, боюсь врачей… Вам всё ещё интересно?       — Безусловно.       Да что ж такое!       — Я живу недалеко от Москвы, а вы?       — Чаще в Ленинграде, но в Москве у меня есть квартира. Да и ваша деревня меня заинтересовала.       Вот блин.       — Мне шестьдесят пять.       — Я вас старше.       Точно.       — У меня всё обвисло.       — У меня тоже.       Чёрт.       — У меня больная поясница…       — И?       Да. С этой поясницей так себе аргумент.       — Я… Некрасивый.       — Чепуху не несите, — возвращает ему альфа.       — Я мало чего знаю.       — Это ли не повод узнать новое вместе? — Какой настойчивый! — Давайте так, — с улыбкой говорит альфа, прерывая все попытки вразумить, — я понимаю ваши сомнения, но скажите мне честно, вы бы хотели попробовать?       — Но что?! Честно, я не понимаю. Что мы с вами будем делать, простите, пожалуйста, но мы не в том возрасте, чтобы…       — Не в том возрасте, чтобы пробовать, радоваться жизни, знакомиться и влюбляться? Вы в шестьдесят пять уже крест на себе поставили?       Психолог тут нашёлся.       — Но семьи не получится. Ребёнка я уже не выношу.       Последняя попытка.       — А вы не рассматриваете вариант, что мы можем проводить время для себя и для души? У меня тоже есть дети, внуки. Думаю, мы с вами доживём и до правнуков. Наша миссия по продолжению рода уже выполнена. Я уверен, вы воспитали прекрасную дочь. Отдали на это много сил, времени, нервов, финансов, чего угодно. А старость… Это будто ещё один повод насладиться плодами своего труда, открыть второе дыхание.       Ну почему?! Почему этот дед оказывается таким рассудительным и попадающим чётко в цель?! Потому что Антону ничего не остаётся, кроме как продиктовать свой номер, записать номер альфы и наконец узнать его имя — Арсений.       — Для вас я просто Арс.       Он целует ему руку, и на этом они расходятся. Семья пытается во всех подробностях узнать, о чем они говорили, но Антон отмахивается чем-то общим, не углубляясь в суть. Ведь его за живое задели. Крест он на себе поставил! Антон недавно общался об этом с дочерью, и она сказала ровно то же самое.       И он пытается отрицать, что крест действительно поставлен. Только вот от правды не убежать. Хотя он прячется от неё в деревне.       Где-то в одиннадцать ночи приходит сообщение: Арсений: «Антон, простите, что поздно. Как долго вы будете в Петрозаводске?»

«Три дня. Потом мы уедем в Сортавалу»

Арсений: «Моn chéri, неужто судьба, я тоже через три дня собирался в Сортавалу»       Антон фыркает вслух. А судьба-то решила, как говорит Миша, хорошенько его потроллить. Арсений: «А завтра вы случайно не поедете на Кижи?»       Ну точно троллит.

«Случайно поедем»

Арсений: «На Метеоре в 12?»

«Да»

Арсений: «Антон, как чудесно»       Чудеснее не бывает.       — Я уже понял про крест, хорошо, ладно, — бормочет он в темноту номера и блокирует подаренный ему на Новый год телефон. Сам бы он такой не стал покупать. А вот в СССР вообще таких телефонов не… Так, хватит.       Но потом заходит в интернет, чтобы посмотреть в переводчике, что же такое «mon chéri». «Мой милый» по-французски. Неожиданно и приятно. Дочь с внуками бы сейчас сделали что-то вроде «о-о-оу», но Антон лишь откладывает телефон и зажмуривает глаза.       Это какая-то проверка от вселенной? Его подталкивают к тому, чтобы наконец избавиться от мыслей о том предательстве? А если он закроет дыру, то Арсений исчезнет?       С бесконечным потоком вихрем закручивающихся мыслей он засыпает, а утром обнаруживает на телефоне ещё одно сообщение от Арсения.       «Одно ваше слово — и я не потревожу вас на Кижи».       И Антон чувствует, что хотел бы, чтобы его потревожили. Интересно, как далеко может зайти этот альфа? И почему он приехал один? Где дети, внуки? Может, он умеет скрывать изменения в своём запахе? За столько-то лет. И ему всё же скучно, а Антон — повод развлечься, как он и предполагал ещё в кафе. Ведь за семьдесят три года опыта наверняка было предостаточно. Как и у самого Антона.       В Метеоре места в несколько рядов — по четыре кресла на каждом — и приходится сесть на другой ряд. Антон пристраивается возле окна, а сам поглядывает на вход на судно. В какой-то момент должен появиться Арсений.       И он приходит. Маша машет ему рукой, и остальные с ним здороваются. Место рядом с Антоном свободно. Будто специально.       — Я присяду рядом с вами?       — Да.       И он садится, как и вчера на прощание, поцеловав руку.       — Я на Метеоре был в последний раз в две тысячи первом, представляете?       — Я примерно так же. В Петербурге.       — Как и я.       — Кстати, вы вчера сказали «Ленинград». И мне будто седых волос прибавилось, — шутит Антон, и Арсений подхватывает.       — А ещё я Королёв называю Калининградом, а Екатеринбург — Свердловском.       — О, понимаю вас. Я иногда ребятишек называю пионерами.       — А про Сталина говорите? Ну, в шутку.       — Сталина на вас нет?       — Именно.       Оба заливисто смеются, и Антон через минуту читает от дочери сообщение: «Какие вы милые».       Ну, может оно и так. Хотя вряд ли. Или нет. Или да. Антон мечется из стороны в сторону. Ему всё ещё трудно осознать, что это происходит с ним на самом деле.       До Кижи мчатся вместе с разговорами о молодости. Где учились, где работали, как переживали развал Союза и, что всегда покрыто интригой, как выживали в девяностые. Арсений оказывается бывшим актёром театра сначала в Омске, затем в Санкт-Петербурге, а по образованию — экономистом. Но лицо Антон не узнаёт совершенно, потому что в театре за всю жизнь был маловато. Да и не интересовался им. Выяснилось, что за время актёрской карьеры альфа успел приобрести себе имущество и отложить на старость, поэтому теперь спокойно наслаждался пенсией.       — Меня начала память подводить. Думал, что буду на сцене до гроба. В итоге огромные сценарии стало учить всё сложнее, и я подумал, что сделал уже достаточно. Я пахал как проклятый, хоть и не признавал этого. А потом рассудил. В театре прошли мои лучшие и худшие годы… И я ушёл красиво.       — Не жалеете?       — Нет. Отчего же? Сейчас я пишу автобиографию, езжу по необъятной, культурно провожу время. И у меня с другом бизнес. Мы держим с начала двухтысячных ресторанчик в Москве. Успели запрыгнуть в последний вагон и укрепиться на рынке.       Театр, бизнес… Антон работал на заводе и занимался дочерью, по ощущениям, с самого своего рождения. В институте увлекался КВН, думал даже продолжить развиваться в юморе, но не пошло. Поддержки не было, да и ребёнок. И вот о чём Антон жалеет. Испугался. Прямо как с Арсением. Испугался, что не потянет. Да и в Союзе страшно было шаг не той ногой сделать. Всё пошло будто не по плану. Возможно, он бы стал комиком, которого все знали, но он выбрал другое.       Грусть об ушедшем отражается на его лице, и Арсений привлекает внимание:       — Mon chéri, что случилось?       — Да так… — отмахивается Антон. — Иногда думаю, что жизнь свернула куда-то не туда.       — Поэтому сейчас лучшая пора, чтобы насладиться каждым моментом. Не жалейте о прошлом, наслаждайтесь настоящим.       Судя по всему, так и придётся пробовать. Наслаждаться настоящим. И что, прям совсем-совсем не думать о прошлом?       Ведь прошлое, оно же постоянно маячит где-то сзади, мерзко влажно дышит на ухо или, наоборот, отзывается чем-то светлым через фотографии, бумажные билеты, открытки. В деревенском сарае Антон до сих пор хранит письма своего бывшего мужа из армии. Зачем — не знает. Но хранит. Не перечитывал никогда, но коробка всё равно пылилась где-то на полке, не отнесённая на мусорку. А вдруг понадобится? Вдруг захочется поностальгировать? Перебрать в голове все моменты. Ведь зачем-то с ним была и эта армия, и эти письма.              Ещё хранит детскую одежду своей дочери. Что-то отдал для внуков, но с тем костюмчиком, в котором дочка выступала на утреннике, он не расстанется ни за что. На нём сохранился её молочный, детский, ещё не совсем различимый запах. И Антон прикладывает его к груди. Он был молодым, пытающимся разобраться в воспитании папой. Делал первые неуверенные шаги, а потом следил за такими же шагами дочери и радостно поднимал её на руки. А дату, когда она сказала своё первое слово, отчеканит, поднявшись даже в три часа ночи. Восьмидесятый год, март, одиннадцатое число.       И Антон очень хотел ещё детей. Но не вышло. Внуки родные, самые любимые, но это не его дети. Он может помогать, проводить с ними время, но они всё ещё не его дети. Поэтому всегда в закромах памяти из раза в раз всплывает то, о чём можно сожалеть. И как спокойно жить, имея всю эту карусель безумия в голове, — загадка для Антона.       — А вы действительно наслаждаетесь? Или лишь притворяетесь.       — Я, конечно, актёр, но только на сцене.       Наконец Метеор прибывает на Кижи. Арсений не успевает примкнуть к другой экскурсионной группе, чтобы не мешать Антону проводить время с семьёй, как те все вчетвером затаскивают его с ними, видимо, всерьёз заинтересовавшись личной жизнью папы и по совместительству дедушки. Так и гуляют, рассматривая удивительный ансамбль церквей и привезённых с соседних островов бывших крестьянских домиков.       — Волшебное место, — замечает Арсений и делает уже, наверное, сотую фотографию на своём телефоне. — А что творили в Союзе, помните? Я не верующий, но эта архитектура должна быть сохранена на века.       Антон с ним согласен. Научный атеизм и бассейн на месте Храма Христа Спасителя прекрасно отпечатались в памяти. Он даже купался в этом бассейне. Сейчас это кажется сюрреалистичным.       Они так увлекаются беседой, что не замечают, как отстают от своей группы. А говорить с Арсением оказывается чем-то удивительным. И речь у него такая складная и красивая, что в каждом звуке слышится начитанность. Антону становится неловко. Он, как ему думается, подобным не отличается.       Переживает, что Арсению он быстро наскучит, но тот вроде как был в решительном настроении, так и остаётся. Рассказывает, улыбается, заостряет на чём-то внимание, например, на смешных толстеньких чайках, пристроившихся на скамейке.       — А почему вы один приехали? — спрашивает Антон волнующий его ещё с ночи вопрос, когда они уже заканчивают экскурсию.       — А мне так больше нравится. Точнее, нравилось, пока я вас не встретил.       — Ну прям кадрите!       — А я и не скрываю, — ухмыляется. — Да и есть более глубокая проблема.       — Какая же?       — Понимаете, я раньше пытался ездить с дочерями и внуками, но из-за театра и собственного достаточно вольного характера мне не удалось стать ни нормальным отцом, ни дедом. Я себя в этом совсем не реализовал. Мне была интересна карьера, жену свою я… Любил. Наверное. Это прозвучит, возможно, ужасно, но я не уверен, был ли наш брак по любви или потому, что так надо было для чего-то или кого-то. Поэтому у меня нет толком никакой эмоциональной связи с семьёй.       Брак, потому что так надо, был у многих советских людей. Жили с алкоголиками и изменниками, зато в браке, и ребёнок рос в полной семье. Терпели и пытались справиться, только вот кроме огромного количества травмированных людей такая бессмысленная в своей сути многолетняя практика ни к чему не привела.       — Понимаю вас.       — Но вы же страдаете по разводу?       — Я страдаю, потому что моя гордость была жестока задета. И да, иногда мне жутко одиноко, потому что потом, за целых тридцать лет, ничего не сложилось. Но насчёт самого бывшего мужа я ни в чём не уверен.       После этого помолчали. Антон хотел бы забыть то, что было. Ему шестьдесят пять, но, когда он говорит о разводе, ему будто снова тридцать пять и он выкидывает обручальное кольцо в реку. Одни и те же эмоции — непонимание, колючая обида, бьющая молнией в голову. Ведь он верил. А его веру свернули грязной, никому не нужной тряпкой и сожгли на костре.       — А вы не страдаете по разводу?       — Нет. Совершенно. Жизнь состоит из этапов. Был брак, потом я стал в разводе. Страшного ничего не вижу.       Хотел бы и Антон такой же лёгкости в мыслях. Но его чувствительность всё пресекает на корню.       — А потом как?       — Да ничего дольше года не было. Сердце не примкнулось. А после развода я не видел смысла тратить время впустую.       — И вам не одиноко?       — Вовсе нет. Мне хорошо с этим миром. Посмотрите туда. — Арсений показывает на берёзу, корни которой вымылись из-под земли. — Она наклонена на сорок пять градусов, её корни торчат, но какие зелёные у неё листочки! И как она хочет и может жить. Разве это не завораживает? По тому же лесу можно гулять часами. — Альфа делает ещё одну фотографию. — Мы с вами тоже где-то наклонены, где-то пошатнулись, обожглись. Ветки наши, может, оборваны, но кто нам мешает вот также расти и тянуться к небу?       Антону мешают мысли его поганые.       С Кижи возвращаются ближе к вечеру и идут в то же кафе возле причала. Снова играет музыка, и Арсений во второй раз предпринимает попытку пригласить на танец. На сей раз Антон оттаивает чуть охотнее, но всё равно отвечает:       — Да ну… Я опозорюсь.       — Mon cheri, перед кем?!       — Перед всеми.       Арсений озадаченно оглядывается.       — Какая разница, кто и что думает? И ведь главное — ваше самоощущение.       И откуда он такой взялся?       — Можно всё-таки попозже? Мне нужно морально подготовиться.       Морально подготовиться к тому, что из него пытаются достать того Антона, который ещё сохранял в себе позитив дольше, чем на минуту.       Они пьют пиво, говорят тост за встречу и поездку, а потом всё же выходят танцевать.       — Включите нам Татьяну Буланову, пожалуйста! — просит Арсений. — «Ясный мой свет».       — Нет! — умоляет Антон. — Там же прям двигаться надо.       Он и так еле согласился, пробравшись через пелену стыда.       — Да вы что?! — притворно хватается за сердце альфа. — А я думал, во время танцев стоят.       — Вы… Невыносимый!       — Спасибо!       Первые ноты «Ясный мой свет» раздаются в колонках, и Арсений делает первое движение. Не развалится?       — Вам же больше сорока было, когда эта песня вышла!       — И что? После сорока не слушают музыку?       — И вы прям танцевали под неё?       — Конечно. На праздниках постоянно.       Поясница подозрительно перестаёт побаливать. И ноги как-то сами шагают, руки тоже не болтаются сосисками безвольными вдоль туловища. Это всё Буланова или Арсений?       Антона хватают за ладонь и подтягивают к себе.       — Не стесняйтесь. Вы очень красивый, — говорит на ухо альфа.       — Да это всё как-то…       — Возраст не тот? Опять крест поставили? Подпевайте лучше Танечке и за мной успевайте.       А вот и до припева добрались.       Когда эта песня вышла, дочь заканчивала школу, и Антон думал, как бы её одеть и прокормить. И музыка была спасением. Особенно такая, как у Булановой. Пораньше был Мираж. Он убирался в квартире и неизменно напевал себе под нос любимые хиты.              Арсений крутит и вертит его, не даёт и секунды покоя, а ещё поёт, внезапно попадая в ноты, пока Антону будто медведь на ухо наступил, но к середине песни становится плевать. Ближе к концу выматываются, что заставляет сделать перерыв.       — Я сто лет её не слушал, — запыхавшись, замечает Антон, отпивая немного из своего бокала. Аж в горле пересохло.       — Я, если честно, тоже.       — Папа, ну вы дали жару, — восхищённо говорит муж дочки.       Судя по выступившей на лбу испарине и всё-таки давшей о себе знать пояснице, действительно дали.       — Молодёжь, а вы чего сидите? Идите тоже танцуйте! — журит Арсений.       — Не-е-ет.       — Сразу видно, что из одной семьи.       Диджей включает современную музыку, и Арсений предлагает Антону отойти на перекур. Потому что «слушать это невозможно».       — Буланова — это, конечно, хорошо, но знаете, что ещё лучше?       — Что же?       — «Заботится сердце, сердце волнуется».       — Вспомнили! Я уже и слова позабыл.       Это когда-то была застольная песня. Выпьют немного водки, кровь разгонят, кто-нибудь достанет баян или гитару, а дальше одна за одной во всё горло, и так пока водка на столе не кончится, а музыкант не станет клевать носом.       — Mon cheri, вы точно помните. Почтовый…       — Паркуется груз?       — Верно.       И поют тихонечко уже вместе: «Мой адрес — не дом и не улица. Мой адрес — Советский Союз».       — А та? «И Ленин такой молодой, и юный октябрь впереди», — вспоминает Антон.       — Я всегда представлял себе юный октябрь как рыжего парнишу. Ещё по радио постоянно она была. Ну постоянно же! Меня этот рыжий парниша преследовал в кошмарах.       — Да, было дело. А военных сколько учили?       — Полно!       Вспоминают ещё и ещё, что-то поют, пытаясь перебить колонки, на них оглядываются — они и не замечают. Да и зачем. Для многих проходящих мимо их прошлое, как и тот завод в Петрозаводске, — что-то далёкое. Оно где-то там: в пучинах времени, на уроках истории в школе, — забывается сразу, как только этот урок закончится.       — Посмотрите, с нас песка не ссыпалось?       — Странно, но нет.       Сидят в кафе ещё час и расходятся. Альфа вновь целует руку Антона на прощание и уезжает на своей машине в гостиницу. На завтра вместе запланировали поездку на водопад Кивач.       И Антон, получив сообщение от Арсения, что он был неотразим на танцах, уже не блокирует телефон, фыркая куда-то в потолок, а улыбается, дерзко самому себе хмыкая:       — А что, я был хорош!       На Киваче делают первое совместное фото на фоне водопада, и альфа делает очередной комплимент: «У вас замечательные кудри».       А Антону очень интересно посмотреть, каким Арсений был в молодости. Он ведь и сейчас привлекателен, несмотря на явные признаки возраста. Как ещё заметил Миша: и не облысел, и морщин не так много. А ещё у альфы поразительные глаза. Ярко-голубые радужки и глубокий, пронзительный взгляд, к которому Антон пока не успел привыкнуть. Но надеется, что сможет, если их история не закончится в Карелии.       Потом опять заезжают на Марциальные воды, и Антон смеётся над тем, как Арсений скукожился, когда распробовал лечебную воду из источника.       — Какая жуткая гадость, ужас!       — Зато полезно.       — Мне будто вот этот железный ковшик в рот положили…       — Всё ещё полезно. И для сердца тоже.       — О, для сердца. Валидол и то приятнее.       Вечером ужинают и опять расходятся до завтра. Но уже как по традиции Арсений пишет сообщение: «Не хотите прогуляться?».       И можно было бы ответить «Темень же такая», но и здесь у судьбы свои планы — в Карелии сейчас белые ночи, так что в одиннадцать вечера на улице ещё как ранним вечером. Да и спать не хочется из-за приподнятого настроения.       Антон отвечает добром, и Арсений подъезжает к их гостинице на машине. Выходит из неё с картонным пакетиком и двумя стаканчиками.       — Я взял нам чай, а в пакете сладкое. Можем посидеть на лавочке.       На том и порешили. На набережной мало людей, разошлись все музыканты и зазывалы, поэтому можно сполна насладиться звуками природы: шумом бьющейся о борты набережной воды, щебетанием птиц и перешёптыванием деревьев. А ещё удивительно светлым в такое время небом и перистыми облаками. Где-то там, за ними, звёзды и бесконечный, необъятный космос.       Он засматривается и пропускает вопрос Арсения, который пытается дозваться:       — Антон?       — А? — он резко поворачивается, чем слегка пугает альфу.       — Mon cheri, вы чего?       — Да я…       Арсений смотрит заинтересованно, а Антон решает не увиливать:       — Вы думали о смерти?       — Конечно. А что такое?       И вот опять оно начинается. Эта паника. По ушедшему, по будущему. Как он ещё от нервов не свихнулся?       — Почти каждый раз, когда я смотрю на небо, то думаю о ней, о нашем неизбежном. И неужели при том, что существует множество галактик, планет и звёзд, всего этого огромного и загадочного, мы… Исчезнем? Что будет, когда мы закроем глаза навсегда? И я очень боюсь, что не будет ничего. Никогда и нигде. Что мы будем нигде. Тело в земле, но оно лишь оболочка. Простите, Арсений…       Потому что на лице альфы нечитаемое выражение. Вряд ли он хотел разговаривать именно об этом, когда сюда ехал. Но он развеивает сомнения:       — Не стоит просить прощения, mon cheri, — успокаивает он и кладёт руку на ладонь Антона. — Мы все умрём, поэтому говорить об этом не зазорно. Но я уже давно её не боюсь. Когда был молод, да, мог впасть в ступор, что всё когда-то закончится, но сейчас воспринимаю её как ещё один этап.       Антон же в молодости, наоборот, о смерти думал мало. Не до этого ему было. И так полно проблем, а ещё и о смерти думать.       — Но этап чего? Ведь… Что будет после неё?       Не с кем обсудить это было. Настолько не с кем, что, возможно, он первый раз говорит об этом больше трёх слов. Пытался с Димой, но тот лишь сказал: «Ну сдохнем. Чего бояться? На том свете отдохнём. Если дадут, конечно».       — Вы, судя по всему, уверены, что ничего не будет. Но почему вы так уверены?       — Это же логично?       — С чего бы? Подумайте о нашем рождении. Вы, высокий, милейший омега, выросли из того, что можно разглядеть только под микроскопом. Не зря деторождение называют чудом. Так почему после смерти не может произойти какое-нибудь подобное чудо?       Да бред какой-то.       — Перерождение души?..       — Необязательно. Может, мы попадём на другой уровень, как бы в другой мир, переместимся. У нас тоже будет работа, свои дела, но другого порядка. К вам когда-нибудь во снах приходили ваши скончавшиеся родственники?       — Приходили.       — И давали вам советы?       — Давали.       — Так вот. Может, это не ход психики, а их способ связаться с нами из другого мира?       Об этом Антон не думал. Он застопорился на том, что не будет ничего, и это пугало его до тёмных кругов перед глазами. За столько лет он не пришёл ни к чему другому, хотя пытался. Потому что видел уже столько безжизненных лиц перед их последним путём, что потерял всякую надежду.       Пару его знакомых ровесников ведь тоже ушли. И всё из-за возрастного. Обострившиеся хронические болезни, инфаркты, инсульты — всей гадости и не перечесть. И Антон тревожно поджидает, когда же и за ним придут.       — Я предпочитаю верить, что всё не закончится, а начнётся другая, ещё более удивительная жизнь. Поэтому мне не страшно. И вам, mon cheri, я советую не хандрить зря. Помните про момент?       — Помню, — Антон грустно улыбается, наконец заметив, что сжал сильнее, чем следовало бы, руку Арсения. Он хочет отпустить, но альфа накрывает второй ладонью.       — Вот и прекрасно. Пейте чай, кушайте тортик. А жить нам ещё много лет!       — Лет десять на двоих? — шутит Антон, а Арсений щипает его за бок. — Ай!       — Бесконечность!       Сидят ещё полчаса, а затем решают пройтись. Идут под руку, медленным спокойным шагом. Иногда молча, иногда переговариваясь.       — Помню, в Москве так много воробьёв было. А сейчас они где? — подмечает Антон, когда чуть ли не впервые за несколько лет видит маленького воробушка. — На станции электрички стоишь утром, так там полчища голубей и воробьёв. Сейчас уже никого нет. Это всё из-за климата. Раньше…       — Было лучше.       И смеются.       — Меня так раздражало, когда мой дед говорил «раньше было лучше». А теперь я и сам такой.       — Я со своим Ленинградом туда же.       И снова идут в приятной тишине под руку.       На прощание Арсений целует руку, а Антон решается на вираж.       — Арсе… Арс, — зовёт он, когда альфа уже развернулся, чтобы пойти к машине.       В два небольших шага омега его догоняет и оставляет лёгкий поцелуй на щетинистой щеке.       — Спасибо.       — За что же, mon cheri?       Арсений смущается даже, явно не ожидав.       — За всё, что вы мне успели сделать. Мне нужны были эти разговоры. И ваше внимание… — он вдруг замолкает, потому что начинает тараторить на эмоциях, но Арсений кивает поддерживающе, и Антон, мотнув головой, чтобы разогнать накатившее в момент онемение, продолжает чуть медленнее: — Вы были совершенно правы, я поставил на себе крест. Может, ещё тогда, в тридцать пять лет, когда развёлся. Позволил себе потерять вкус жизни, зациклившись на чём-то, что того не стоит. И хорошо, что успел родить дочь. Иначе… Не знаю, что бы было.       Он готов заплакать прямо здесь и сейчас, стоя перед этим альфой, удивительным образом ворвавшимся в его жизнь. Но чужой ясный, чистый взгляд и ладонь, обвившая пальцы, всё же пробивают на слезу.       — Что вы, Антон, не плачьте, что же вы.       Арсений обнимает его, и омега позволяет себе пустить ещё несколько слёз. Но быстро успокаивается из-за оседающего в лёгких приятного, свежего, как морской бриз, запаха Арсения.       — Извините, — бормочет он куда-то в шею. — Я иногда дурю. Сначала о смерти начал, потом вот это.       — Mon cheri, не переживайте, я, наоборот, счастлив провести время с вами.       Антон вытирает мокрое от слёз лицо и вытягивается во весь рост, не зная, куда себя деть.       — После Карелии покажете, где ваш домик в деревне?       — С удовольствием.

***

      Уже расширенным составом они посещают Гирвас, Валаам и Ладожские шхеры. И как-то слишком быстро и незаметно приходит время возвращаться домой. Антона не покидает чувство, что в вечер, когда они прощаются с Арсением, у которого поезд до Петербурга уже через два часа, они видятся последний раз в жизни. Номера сотрутся из телефонной книжки, их маленькое путешествие останется лишь воспоминанием, а Татьяну Буланову он будет слушать с перманентной болезненной ностальгией.       Избавиться от тревоги он не может, даже когда получает сообщение. Арсений: «Сел в поезд. Всё отлично. Обязательно сообщите, как доберётесь до Москвы»       Они ведь ни о чём толком не договорились. Призрачная поездка в деревню так и осталась лишь на уровне разговоров, а не желанных чётких решений. Их отношения (или чем это можно назвать?) — это всего шесть дней, три поцелуя в щёку и прогулки в белые ночи. Вот и всё. Антон думает, что слишком торопится с выводами, но и на душевные муки распаляться уже ой как не хочется. Нет сил уже на это. И желания, если честно, тоже.       Он уедет к себе, а связи там почти нет. Даже сообщения прочитать не сможет вовремя, если вдруг Арсений напишет. Надо будет выходить на одну особую точку, где более-менее хоть что-нибудь ловит. C этой точки Антон обычно звонит своим любимым родственникам. И он бы очень не хотел бежать к ней, чтобы проверить, нет ли вестей от Арсения. Не хотел бы сокрушаться, что вдруг что-то не так сказал. Не хотел бы сожалеть, что позволил себе дать слабину.       Потому что сердце, если завелось и не в полную силу, то точно подавало сигналы. Свои чувства к альфе он сам толком описать не может. Но с ним спокойно, уютно и хочется дать себе волю, не зажимаясь в тисках пережитков. С ним легко шу́тится, легко смеётся, легко думается. Можно сказать, Арсений Антону нравится. По крайней мере, он бы хотел с ним быть. Дружить или что-то большее — неважно, потому что факт, что ничего не получится, он всё ещё не может отбросить. Но этот дед ему нужен, это он точно знает.       Возможно, он всю жизнь ждал именно Арсения. И в десять, и в двадцать, и в тридцать, и потом тоже. Ему нужен был Арсений, который за несколько дней сдвинул его с мёртвой точки.              На форумах он читал о таких, как и он, людях, проживших бóльшую часть отведённых им судьбой дней и не знающих, как смириться с тем, что они уже не те. И ответы там не добавляли никакой надежды. С молодыми разговаривать бессмысленно, они ещё не понимают. А Арсений стал глотком свежего воздуха, первым лучом солнца после грозы, подснежником, пробивающимся через ледяной сугроб. Ему семьдесят три, а в душе, возможно, наоборот, тридцать семь, и он в расцвете сил. Его не пугает смерть, о болезнях он шутит, и себя ни в чём не корит.       И то, как он наслаждается… Антон всё ещё был уверен, что он притворяется, ведь актёр же. Но, наблюдая за альфой, он понял, что тот так на самом деле и проживает каждую секунду. Пропускает её через себя, впитывает, сохраняет важное, выкидывает ненужное.       И Антон отчаянно пытается взять с него пример.       Старается не пугаться возраста. Чтобы воспринимать морщины изюминкой внешности, а не отпечатком лет; волосы лишь изменившими свой цвет, а не седыми. Так бывает. В молодости мог ради этого краситься, а тут и тратиться на салон не надо. Столько лет в состоянии угнетения, и сразу всё с себя сбросить, пожалуй, было бы психологическим подвигом. Но если посмотреть на Арсения… Тот как эликсир. Там, внутри, где самая суть человеческая, что-то точно происходит, подталкивает наконец одуматься.       Антон пишет ему уже из Москвы, что приехал. Это раннее-раннее утро, он вымотан, голоден, а поясница ноет жутко, буквально до звёзд перед глазами. И ответа он не ждёт. Может, Арсений ещё спит или уже вообще не заинтересован в ответе.       Но ответ приходит через десять минут. Арсений: «Замечательно! Деревня всё ещё в силе?»       Сообщение заставляет проморгаться. Да, кажется, не галлюцинация.

«В силе. Когда вам будет удобно?»

Арсений: «Мне нужно закончить дела в Ленинграде в течение недели. Сможете задержаться в Москве?»       Куда же деваться?

«Смогу»

Арсений: «Волшебно. В воскресенье приеду к вам»

«Буду ждать вас»

      От новости, что дедушка остаётся в Москве на неделю, Маша впадает в неподдельный восторг. Так ещё и расспрашивать начинает, а зачем и почему. Антон, конечно же, первой причиной называет желание провести время с семьёй, но ведь он «не планировал оставаться так надолго». Поэтому говорит и вторую, не менее важную причину. И закономерный вопрос «а когда свадьба?» ставит в тупик. Когда-нибудь может быть где-нибудь как-нибудь, если получится, а может, и не получится. До деревни бы сначала доехать! А там и свадьба… И вроде она уже не кажется таким фарсом. Надежды-то обретают оболочку. И возраст перестаёт казаться помехой.              Антон и сам себе удивляется. Шестьдесят пять вроде уже и не приговор, и дальнейшие шестьдесят шесть не пугают, а становятся поводом подумать, как покруче их отметить.       В течение недели Арсений звонит несколько раз и присылает в мессенджере свои фотокарточки на фоне Зимнего и Дворцового моста. И приписки о том, что они обязательно должны погулять по «Ленинграду» вдвоём.       — Mon rayon de soleil, я соскучился по твоему смеху, — говорит во время одного из вечерних звонков Арсений. На «ты» решили перейти после второго.       — Так я же смеюсь сейчас…       — По телефону немного не то. Мне нравится, когда он звучит совсем близко, чтобы можно было его пощупать.       — Как это, пощупать смех?       — Чтобы можно было разглядеть каждый лучик вокруг твоих глаз, посмотреть на твои округляющиеся щёки…       — И как ты умудряешься меня, шестидесятипятилетнего старикашку, смущать как подростка?!       — Ну раз ты так считаешь, тогда буду называть тебя «mon beau bazou», что с французского означает «моя красавица-развалюха»…              — А как по-французски будет «старый пердун»?       Арсений и не думает обижаться, наоборот, говорит перевод и разрешает так себя называть, если вдруг будет «вести себя как козёл». Антон пытается нормально выговорить, но у него не получается. Он в жизни французский не учил. И до самой Франции так и не доехал. Может, думает он, им хватит сил ещё улететь вместе, чтобы прогуляться по Парижу. Он бы хотел с Арсением и во Францию, и в Италию, чтобы наконец увидеть Колизей, и в Германии посмотрел бы на то, что осталось от Берлинской стены.       — Всё успеем, — говорит альфа, когда омега вновь сокрушается, что это всё долго, дорого и им будет тяжело перенести перелёт. — Поцеловаться с видом на Эйфелевую башню… Красота! Планируй даты.       — Да брось…       — Брось деньги с накоплений на карточку, чтобы оплатить билеты?       — О господи.       В воскресенье, как и обещал, Арсений приезжает к подъезду Антона на внезапном джипе. В Карелии он брал машину в аренду, и здесь поступил так же?       — А я богатый дед, у меня машина и в Москве, и в Ленинграде, — заявляет с порога альфа, горделиво ухмыльнувшись. И Антон шутливо закатывает глаза.       — Тогда я тоже хочу тачку. Но дачную. Чтоб песок таскать. А то старая что-то кряхтит.       — Будет сделано.       Естественно, его приглашают на чай. Тем более вся семья дома — заинтересованность в личной жизни Антона не то что не угасает, а, наоборот, лишь разгорается всё сильнее. Его постоянно ненавязчиво выводят на беседы об альфе, показывают совместные фото из Карелии с комментариями типа «как же хорошо вы всё-таки смотритесь вместе».       Когда они только рассаживаются за столом на небольшой кухне, Маша сразу же интересуется о том, какие у Арсения на Антона планы, и Миша молча грозит ей пальцем за бестактность. Альфа же не смущается и только спокойно, уверенно отвечает:       — Очень большие, серьёзные планы.       И Маше этого хватает — она понятливым «м-м-м» делает какие-то свои выводы и начинает есть тортик.       Дочь же всё не перестаёт светиться от их взаимодействия. Глаз с них не спускает и расспрашивает Арсения о подробностях его жизни, о которых ещё не успела узнать. И тоже какие-то свои выводы делает, кивая и явно подмечая, что папу в его руки точно можно со спокойной душой отдать. Внук и зять, спасибо им, допросов не устраивают, но относятся с уважением и интересом ко всему, что Арсений им рассказывает.       На прощание альфа крепко жмёт им руки, а Машу и дочь по-отечески приобнимает.       — Хорошей вам дороги! Давайте там, без приключений, — дочка хитро прищуривается. А потом и вовсе шепчет Антону на ухо: — Предохраняйтесь, что ли.       — Шутница такая.       На это она лишь подмигивает.       Едут в деревню под радиостанцию «Монте-Карло» и останавливаются по пути в строительном магазине, чтобы купить обещанную садовую тачку. В том же садово-огородном отделе натыкаются на разные фигурки и прихватывают с собой приглянувшегося забавного гномика ростом чуть ли не до колена. Всю эту красоту кое-как запихивают в багажник при помощи сердобольного продавца. А в салоне на заднем сидении ещё и пакет из супермаркета с шашлыком, овощами и средством от комаров, который им всучила на прощание дочь.       Так и добираются до нужного поворота.       — Mon coeur, нам сюда?       — Да-да.       К французским обращениям Антон относится с теплом и интригой, какое же будет следующим. Выяснилось, что Арсений несколько лет прожил во Франции и увёз с собой не только вещи на память, но и некоторые манеры.       Когда они подъезжают к участку, то омега выходит из машины, открывает ворота и заодно дом, в который заходит, чтобы проверить, не валяется ли ничего компрометирующего.       Арсений паркуется, и Антон слышит куриный визг, а за ним и разъярённый рёв:              — Куда мою Марусю! Чуть не сбил! Индюк ты напыщенный.       Только этого не хватало. Дмитрий Темурович пожаловал.       Омега быстро выходит из дома и натыкается как раз на него, держащего курицу на руках.       — Андреич, это что такое, а? Это кто?       — Это мой… Ну…       А вот с этим всё ещё предстоит разобраться.       — Хахаль, что ли? Ох ты батюшки! Когда успел?       Неприятное слово, однако. Ну какой хахаль?! Когда Антон с дочерью обсуждал их с Арсением отношения, то использовал что-то вроде «ну, Арсений», «ну, вроде как мой альфа», «возможно, мой мужчина». Но никак не хахаль! Потому что хахаль — что-то про мужика, которого он мог бы найти после развода, чтобы справиться с разрушенной самооценкой. Или это звучит как перепих на пару раз, который уже точно не про них.       Возразить не успевает, потому что Арсений, припарковавшись, выходит из машины и идёт в их сторону с дежурной улыбкой, протягивая руку:       — Арсений, очень приятно.       — Дмитрий. Вы чуть Марусю не сбили!       — А что у вас курицы бегают?       — Да сто лет машин тут не было, все ходят пешком от остановки. А вы чего в зеркала не смотрите? Да Маруся — моя кормилица!       — Темурыч, — прерывает его Антон, — ну Темурыч, ну что ты завёлся? Пойдём лучше чай выпьем, познакомимся.       За чаем Дима оттаивает и перестаёт презрительно коситься на альфу.       — И что же, теперь у нас в деревне ещё одни рабочие руки прибавились? Вот будете огород Андреича расширять, потом продавать пожитки. На рыбалку вместе поедем, наловим всякого, тоже продавать будем. Да побольше всего.       Антон тихонько посмеивается. Дима уже за них всё решил.       — Можно тебе наконец курятник отстроить, вдвоём легче. Корову заведи, Андреич, порося для души. Ещё собаку себе заведи наконец-то, вам хорошо будет.       Ну молодец какой.       — Хорошо-хорошо, всё сделаем.       — А ты помогай! И если ты, — серьёзно говорит он, обращаясь к Арсению, — Андреича обидишь, то Маруся тебя заклюёт. — И снова меняется в лице. — Ну всё, я пошёл. Спасибо за чай, дорогой.       После его ухода Арсений напрямую с обалдевшим лицом уточняет:       — И что это было?       — Да Димка у нас ворчун. К старости у него это качество стало проявляться ещё сильнее.              После человека-урагана в стенах дома вновь оседает спокойствие и умиротворение. Готовят вместе обед, смотрят телевизор, затем идут гулять. Арсений, как и в Карелии, делает фотографии и подмечает то, что на первый раз и не разглядишь вовсе. Даже божью коровку в небо отпускают, которая садится Антону на макушку и путается в седых кудрях.       Вечером Антон мнётся: в доме несколько кроватей. Есть его двуспальная, в другой комнате ещё одна двуспальная для дочери и мужа и односпальные для внуков. И где будет спать Арсений, он не имеет понятия, хотя, конечно же, хочет положить его рядом с собой. Эта мысль будоражит. Спать не одному, а с кем-то настоящим, живым и тёплым. Вот он здесь: цветёт и пахнет, что-то делает в доме, шумит, разговаривает… И всё ещё очень-очень нравится.       — Loulou, где бы я мог?..       И требуется какой-то конкретный ответ. Антон поступает нечестно и перекладывает ответственность:       — А где бы тебе хотелось?       — С тобой, конечно, — звучит так уверенно, будто по-другому быть не может ни в одной из существующих вселенных.       Значит, решено. Вот так просто. И омега с лёгкостью в сердце меняет постельное бельё только на своей кровати.       А после до поздней ночи играют в лото.       — Это нечестно! — возмущается Антон и, пыхтя, пытается вытащить из рук альфы мешочек с бочонками. — Ты нащупал тридцать!       — Да где же? — смеётся Арсений.       — А чего так долго в мешке копался?       — Думал.       — Ага, конечно!       Как сказал альфа, когда они только начинали, лото — это игра, в которой невозможно поссориться. Был бы с ними Темурыч… Посрались бы точно. В шутку, конечно, но яростный огонек не утихал бы, пока лото не убрали на полку.       Затем, когда уже решают идти наконец-то спать, они лежат на спине на расстоянии, преодолевая небольшую неловкость. Точнее, её, скорее всего, преодолевает только омега. У Арсения, возможно, мысли другие. И потому омега пытается заговорить, чтобы это выяснить. Точнее, он мямлит:       — А как… Вот так спать будем?       — Так — это как? — Арсений поворачивает к нему голову, но омега на него не смотрит. Потолок такой интересный, конечно. — В метре друг от друга?       — Ну да.       Секунда тишины, и слышится шорох постельного белья, а затем руку Антона накрывает тёплая ладонь альфы.       — Как-то невежливо сразу наваливаться на тебя с объятиями, не спросив твоего мнения. Но хотелось бы спросить немного не так. И я формулировал.       Судя по всему, добрались они до главной сути. По крайней мере, омега постепенно начинает собираться с мыслями.       — Но дошёл только до одного единственного. Я бы хотел, чтобы ты был моим омегой. Но хочешь ли ты, чтобы я был твоим альфой?       Дочь сказала Антону, что Арсений «достойный», «приятный» и, кажется, «без привета». Возможно, его всё же однажды накроет маразм. Но сейчас он точно без него. В здравом уме предлагает стать его омегой. Осознанное решение.       — Знаю, что могу торо…       — Нет, — выпаливает омега. — Ты не торопишься. Мне с тобой хорошо. Поэтому я согласен. А если… Если мне что-то не понравится, то… я тебя выгоню! У меня и топорик есть, — и улыбается искренне, наконец поворачивая к Арсению голову. А того в свете луны, пробивающейся через окно, отлично видно: он смешно вытянулся в лице и сделал вид, что испугался.       — Ух какой, — дразнит альфа. — Аж топорик!       — И пила.       — Буду хорошо себя вести.       И Антон приподнимает одеяло, чтобы двигаться было легче.       — Это приглашение? — интересуется альфа.       — Что-то вроде.       Пара осторожных движений, и теперь они совсем близко.              — Мне лучше на боку, — говорит омега. — На левом.       — Давай и я попробую.       Ложатся на бок, и Арсений пристраивает руку на талии, а сам прижимается сзади. Даже жарковато становится. Затем гладит пару раз и медленно спускает руку уже к животу. И до омеги доходит, что…       — Там… Тебе приятно?       — Обнимать тебя? Да.       — Нет, я имею в виду кожу. Кожу, которая обвисла.       Вот решил же не сокрушаться о возрастном! Времени, конечно, понадобится на это много. Возможно, всё растянется на долгие месяцы. Но сжиматься всем телом, когда к его животу прикасаются через майку, он точно перестанет.       — А позволь я сделаю так. — Арсений пробирается ладонью под майку и кладёт её теперь уже точно на голую кожу живота. — Всё, мне приятно.       Ощущения необычные, точнее, Антон прекрасно знает, что это за ощущения, но будто ненастоящие, не с ним и не про него. Не может и не должно. Альфа положил руку на живот, а Антону и нравится.       «Престарелая ты кляча, ну куда тебе?»       Но та самая палка, которая раз в год стреляет, вдруг немного привстаёт в боевую готовность.       — Антон? — озадаченно спрашивает альфа.       Конечно, запах-то меняется. И зачем он спрашивает тогда? Всё ведь и так понимает. И Антон не произнесёт этого вслух.       Хотя очень хочется сказать, чтобы Арсений сделал бы ещё что-нибудь. Обязательно сделал.       Арсений прижимается сзади, и омега смущённо зажмуривается. Но, может, альфа хочет передвинуть руку повыше? К груди, например. Которую не трогали уже много лет. Позабытое чувство лёгкого возбуждения от чьих-то действий выбивает из колеи напрочь. Антон молча лежит, а ладонь с живота не пропадает. Наоборот, начинает двигаться будто по заказу вверх.       — Я могу?..       — Да… — выдавливает из себя омега, и горячая рука накрывает правую грудь.       «Ох ты батюшки!» — резко вспоминаются слова Димы.       Арсений обводит большим пальцем сморщенный сосок, и Антон сильно сжимает сухие впавшие бёдра.       — Она такая мягкая, — шепчет Арсений и мажет кончиком носа по шее.       Его тут за грудь держат, а он глаза стесняется открыть. Запах альфы тоже меняется, и правой ягодицей Антон чувствует то, во что в их возрасте многим трудно поверить. Да и у самого пару вязких капель всё же дали знать о том, что «престарелая кляча» ещё может на что-то рассчитывать.       Ладно — влюбиться! Ладно — вместе по деревеньке погулять! Ладно — в лото поиграть! Но… И ведь взрослые все люди. А почему-то всё будто впервые.       — Арс, мы ведь даже не целовались ни разу.       — Самое время, чтобы это сделать, mon coeur, потому что мы явно оба этого хотим.       Он вытаскивает руку из-под майки, и это неприятно, потому что пригретая грудь срочно требует продолжения. И когда Антон начинает, всё ещё прикрыв глаза, поворачиваться к Арсению, чтобы встретиться своими губами с его, то шестьдесят пять всё-таки напоминают о себе.       — Чёрт, поясница.       Болью простреливает жутко. Хотел повернуться медленнее, а на деле рванул на скорости. К губам рванул. Чтобы поцеловаться. «Тебе бы за таблетками в аптеку бежать, дед, а ты ласкаться вздумал».       — Неси пояс из собачьей шерсти. Он на табуретке.       Правда, когда Арсений обвязывает его поясом, то их губы всё же соприкасаются в недолгом, но нежном поцелуе. И престарелая кляча внутри успокаивается. Ну ладно. Главное, что все живы.       — И всё же надо выбрать другую позу, — говорит Арсений ласково и трётся своим кончиком носа о чужой. — И у тебя очаровательная родинка.       Следующая попытка происходит через три дня. И довольно удачная. Поначалу.       — Mon coeur, я не понимаю, как ты это делаешь, но у меня такого не было уже давненько.       Смазки, конечно, натекло не три ведра, как оно могло быть раньше, но тем не менее та самая палка из боевой готовности перешла в какой-никакой, возможно, не мощный, но выстрел.       Антон же осторожно трогает член альфы сначала через ткань, а затем стягивает чужие штаны, и размер заставляет его совершенно искренне заявить:       — Охуеть. Может, оно и к лучшему, что мы уже не в той форме.       — Почему? — непонимающе спрашивает альфа.       — Мне проблем с поясницей и так хватает, а тут бы ещё и анальная трещина.       И всё обречено на провал, потому что отходят от этих слов ещё долго.       Потом пробуют ещё и ещё, и Антон уже постанывает от того, что ему задницу наминают и воровато пальцами вход оглаживают, так, слегка, только лаская мимолётно. Всего лишь трогают ягодицы, а приятно так, будто хорошенько вылизывают. Грудь тоже отзывается на прикосновения, а поцелуи в шею заставляют покрыться мурашками.       — Mon petit cul, единственное, о чём я жалею, так это о том, что не встретил тебя раньше, — шепчет Арсений в покрасневшее ухо.       — Ничего-ничего, Арс, нам ещё курятник строить, помнишь? — и Антон целует его губы.       Пока дела в городе ждут, альфа остаётся в деревне на две недели, и омега постепенно знакомит его с деревенской, не обременённой шумными заботами жизнью. А ещё ездят-таки на рыбалку вместе с Темурычем.       — Кто ж так рыбачит? — ругается Дима. — Хватай её!       — Фу! Фу! Ненавижу рыбу! — Арсений держит сеть с сумасшедше бьющейся внутри рыбой и так кривит лицо, будто там монстр из преисподней.       — Интересный такой! Терпи!       — Да я два раза в жизни рыбачил.       — Учись!       Позже, уже без Темурыча, отбиваясь от комаров, планируют дела на участке.       — Значит, пять вёдер под каждый куст смородины. Клумбу пролить хорошенько, потом мы с тобой будем туи оформлять… Так, что ещё… А! Лук надо состричь. Ну и остальную зелень. Ещё покосить бы.       — И это всё за вечер? — страдальчески спрашивает Арсений, оценивая масштабы. Он ещё от рыбалки не отошёл.       — Да-да. Завтра нам с тобой надо розы посадить. И ещё скамейку собрать. Пол протереть на крыльце бани…       — Понял…       — А что? — хмыкает Антон, забавляясь. — Думал, мы гулять будем всё время? Ещё же курятник!       — Да я отвык что-то. Последний раз так работал на даче в юношестве. Мы с отцом баню вдвоём построили.       — Вот сейчас и вспомнишь молодость. Всё, за работу.       До последнего Антон думал, что всё закончится, как только они вернутся домой. Разойдутся как в море корабли, потому что магия их стремительно начавшегося романа потерялась бы в пучине шумного города. Но Арсений всё ещё здесь, рядом, не собирается уходить и оставлять в смятении. И Антон по утрам касается его плеча, как представлял себе, порой всё ещё не веря, что оно реальное. Будто это случилось с другим Антоном, хотя из раза в раз его — его! — альфа доказывает ему обратное, кладя пальцы на скулу и целуя в кончик носа.       Антон во многом себе отказывал, жертвовал, плакал по ночам, потому что тяжело было, невыносимо до боли и одурения, но эта поездка в Карелию будто всё ему вернула сполна. Не без труда и борьбы, но он наконец осознал, что воспитал дочь, встретил её в роддоме с внуками, устроил себе гнёздышко в деревне. Он оставил след, важный и полный смысла, и может не путаться с ворохом прошлых обид под ногами, а идти вперёд, не смотря в пол, боясь даже самого мелкого камня. Пусть ему шестьдесят пять. Путь столько всего позади. Но кто сказал, что впереди будет меньше?       Он стоит и поливает грядки, пока Арсений набирает ведро воды, и периодически всматривается в вечереющее небо.       Там и звёзды, и космос.       Где-то там и их бесконечность.