Шерше ля фам

Тогда-то всё и началось. Начало учебного года всегда ощущалось излишне тягостным для Рюджин, особенно, после трёх месяцев законного отдыха, когда не нужно было следить за порядком в своей группе. Средняя школа встречала своим привычным ритмом, где все люди то и дело спешили куда-то, словно боялись опоздать. Шин прячет руки в карманы брюк, спокойно шагая по длинному коридору, рассматривает массивные колонны, стоявшие здесь ещё с античных времён. Учебная часть уже выслала предварительное расписание, а потому ей, как ответственной старосте нужно оповестить своих одноклассников о новых предметах и всех тонкостях этого учебного года. Впрочем, вряд-ли её вообще будут слушать. Рюджин – это пыльная книга на самой дальней полке, невкусный растворимый кофе из банки и неловкая тишина в первый день знакомства. В ней не было ничего особенного или привлекательного, отличилась лишь своими превосходными знаниями физики и французского, но даже этого было недостаточно для того, чтобы на неё обратили внимание. Она и сама старалась спрятаться ото всех в своём укромном месте, чтобы снять маску серьёзности, после долгих побегов. Она бежала каждый раз в надежде, что всё изменится. Но ничего не менялось. Всё было как прежде: шумная аудитория, миллионы лекций и косые взгляды. Однако, Шин не считала свою жизнь дерьмом. Даже после грозы на улице всегда стоял приятный запах озона, сводивший брюнетку с ума. Вот и у неё была та самая маленькая радость в жизни. Очередное мероприятие, где профессора из высших учебных учреждений приезжали, чтобы дать наставления ещё совсем школьникам. Средняя школа и Рюджин даже не могла представить, что именно в этот день, а именно, двадцать третьего октября, её жизнь перевернется с ног на голову. Утихомирить резвых одноклассников ещё пол беды, а следить за тем, чтобы те вели себя спокойно всю оставшуюся лекцию – вот настоящая проблема. Староста крутит головой, проверяя, уселись ли все на свои места, а после позволяет выдохнуть и себе. Всё-таки они уже давно не малые дети, а потому должны понимать всё с первого раза. Пара мужчин рассказывали про свой долгий преподавательский опыт, завлекали школьников в свои университеты. В каждом их слове так и чувствовался посыл: «Приходите к нам, но для начала вывалите кругленькую сумму». Это подавалось под соусом более углубленной программы, которая в дальнейшем поможет найти престижную работу. Но Шин не хотела чего-то фантастического, скорее, ей бы понравилось что-то простое и невзрачное, как и она сама. Всю жизнь проработать офисным планктоном за мизерную плату или разгребать одинокие стеллажи с книгами, которые уже никто не читает. Но из мыслей о своём и без того обречённом будущем её выводит звонкий смех позади. Брюнетка ни на шутку злится, ведь каждого предупредила, что это собрание очень важно, и сыграет большую роль на их репутации (за которую беспокоилась по всей видимости только Шин). Она поправляет очки на переносице и разворачивает корпус, чтобы отчитать нарушителя тишины.  Замирает и задыхается. Рюджин встречается взглядом с незнакомкой, но не способна выдавить из себя и пары слов. А та, словно кошка склоняет голову вбок и ярко-ярко улыбается. Вот что значило выражение: «свалилась на голову, как гром средь ясного неба». Вся напускная серьёзность моментально скрылась за приливающейся к лицу краской. Дурацкий галстук и вовсе начал душить, а потому пришлось чуть расслабить. От красоты этой девушки и впрямь веяло чем-то мистическим. Она была точно нимфа или русалка. Её звонкий смех и чарующие глаза навсегда врежутся в память ещё юной Шин Рюджин, что нещадно краснеет перед ней, как гром-задира. Староста бесстыдно разглядывает девушку, и лишь только, когда та снова оборачивается к ней, она отворачивается. Прячет лицо в ладонях, сама не ожидая того, что сердце будет пропускать удары и болеть каждый раз, когда слышится её голос. «Шерше ля фам»,-подумала Рюджин в ту же секунду, когда вечность раскололась на тысячи осколков. Вряд-ли незнакомка и вовсе заострила на ней своё внимание. Скорее всего, она даже не узнает её завтра или послезавтра. Никогда. Такова судьба одиночки Шин: странной и неприметной. Совершенно обычной. Она будет всегда наблюдать, но никогда не идти на бесполезные риски. Брюнетка искала её каждую секунду. Проходила мимо неё ровно два раза в день и глупо смеялась всякий раз, когда кошачий взгляд цеплялся за фигуру старосты. Узнала от красоток класса, что зовут её Хван Йеджи и она хороша в французском. Безупречно считала в уме и читала идиотские романы, задорно смеясь с них. Рюджин навсегда останется маленькой девочкой рядом с Хван. До чего же волшебное чувство. Приятный трепет и ужасная реальность. Всё смешалось воедино и давило на черепную коробку. Шин медленно тлела и сходила с ума. Выпускной класс. Йеджи перекрасилась в рыжий, но всё также имела забавную привычку клеить переводную татуировку на руку. Это был дракон, а Рюджин себя таковым и ощущала. Одинокая и забытая легенда про крылатую убийцу переростка. Она не сказочный герой и вряд ли вообще кто-то захочет её победить. В теории это было невозможно, ведь Шин и сама не могла победить саму себя. Шелестящая упаковка от ириски летит в мусорное ведро, она их ненавидела. Клеились к зубам, а если оставить на солнце, те и вовсе расплавятся.  Может быть Йеджи была солнцем, а Рюджин растаявшей ириской? Заурядно и безумно скучно. Из всей своей нелюбви к себе (и твёрдым конфетам тоже), староста просто не могла проводить такую параллель. Однако кроме затянувшегося клише в её пустую от недосыпа и слипшихся зубов голову ничего не приходило. Брюнетка не любила думать о плохом, но даже от всей абсурдности этой ситуации, та понимала, что Хван и впрямь была самой яркой звездой. Способна сжечь Рюджин за долю секунды, но всё ещё холодна и одинока. Даже на школьных дискотеках уставший взгляд рыжеволосой падал на холодный паркет. Шин её понимала. Вокруг неё собирались люди, но Йеджи так и не смогла понять: «чем она заслужила это?». Всё же в чём-то они были даже похожи. Миллионы людей вокруг, но ни одного рядом.  Мозг кипел и перезагружался. Вся жизнь разделилась на трагическое «до» и одержимое «после». В каждом свечении или фразе отражался её образ. Шин определённо сошла с ума и наконец-то переосмыслила фразу: «шерше ля фам». Определенно, во всех её странностях можно было обвинить ту, что громко смеялась на важных мероприятиях и тихо скучала на дискотеках. Рюджин не станет для неё драконом, скорее всего навсегда останется Кентервильским приведением, слоняющимся из угла в угол ради парочки разбитых зеркал.  Была бы у старосты возможность, она бы их склеила и вселила хотя бы каплю надежды. 

 

***

Шин всё ждала, но Йеджи не объявлялась. Так странно.  Она царапает в блокноте цитаты на латыни, ломает язык. До чего же ей противна эта наука! Совершенно бесполезная и бессмысленная, разве что, если брюнетка не решится податься в сектанты, где ей явно пригодились бы исключительные знания латыни. Но даже так она вряд-ли сможет провести обряд для призыва Хван. Вторая неделя, как Рюджин перестала её видеть. Сначала это было чем-то странным, даже непривычным. Слишком привыкла смотреть на неё. Хотелось разбить голову о деревянный стол, срастись с разрисованными дощечками и потихоньку умирать. Пускай Рюджин подпирают толстой книгой и кидают толстенные конспекты, это был бы лучший исход для неё. Немного болезненный, но ей не привыкать. Шин не желала думать о себе, её волновали драконы и огненные волосы. Они всегда слепили глаза, оставляли болезненные ожоги. Раны не заживали, кровь сочилась отовсюду; стоило бы остановить её, но Шин продолжала цеплять краску на кисть и рисовать портреты. До чего же они были прекрасны в те дни, когда грудная клетка горела от ванильных духов, а в ладонях таяли ириски. Отвратительная сладость в воздухе, точно преследует её, даже после загадочного исчезновения. Йеджи настолько нет, что она везде. Порыв тёплого ветра или шелест листьев. Всё же она пропала. Точно испарилась.  Рюджин перечитала все детективы за последние пару недель, съела примерно пару сотен ирисок, клеила коллажи в блокнот из чувств. Она была размазана по стенам, либо же запрятана в тёмный чулан со старыми игрушками. Туда даже вишнёвые кости не кидали, иногда только кожуру от апельсинов, которая неприятно щипала глаза. Шин сушила её и складывала по углам. Это был особый ритуал, скорее медитация. Вместо благовоний или индийских масел, вдыхать цитрусовую кожуру, а после закинуть ту в вино и сварить глинтвейн. Даже здесь она успела оплошать. В чулане было холодно, а на стенах огня и вовсе нет – напиток будет неприятным, немного терпким, но в остальном противным на вкус. Староста обречённо вздохнула, продолжает ловить мгновение, что на латыни означало: «Carpe diem».  Мгновение было поймано в ту же секунду, как Рюджин откопала в кармане прозрачную обёртку от сласти. Только духи были иными, не ваниль. Воздушный, даже небесный молочный коктейль. Его пили на звёздах или других планетах, возможно, даже облака были сделаны из него. Шин же готова провалиться сквозь землю, снова залезть в свой чулан и вдыхать апельсиновые корки. Ей нужна медитация или возможность лечь на прохладную росу. Освежить свой рассудок, а только потом окончательно сгореть от солнца. –Латынь? Ты знала, что деревья на ней разговаривают?–в горле застряло абрикосовое дерево или вязанный свитер из самой колючей шерсти. Рюджин почти испарилась, затерялась в незнакомом мирке, как Блу Сарджент. Солнце лишь сильнее жжётся.–Сама я не видела, но моя подруга была точно уверена в этом!  –Такого не бывает.  –А вот и бывает, ты просто не умеешь веселиться.  Староста хмурится, привычно для неё. Это всех отпугивало, но Йеджи продолжала светиться. Вблизи она казалась куда меньше, не звезда, а всего лишь светлячок в банке. Не поймаешь, остаётся ждать, когда тот сам сядет к тебе на нос. Рюджин чихнула, испугалась, что спугнула, но он не испарился. Это было сложно назвать реальностью, но у Шин получилось. Не размазать бы ее о деревянный стол. –Ещё как умею, я та ещё сорви голова,–фыркает брюнетка, всеми силами пытается произвести впечатление. Рыцарь из неё никудышный, всё же оставаться громадным чудовищем в разы проще.–Я вместо уроков латыни ходила в винтажный магазин, чтобы послушать Тейлор Свифт. Там всегда была очаровательная бабушка, что крутила пластинки только с её песнями. –Я знаю об этом. Это и правда очаровательно.  Девушка удивлённо хлопает глазами. Спутники врезаются в нечто под названием «мозг» и крошат тот на мелкие кусочки, словно пенопласт. Можно сделать целый макет солнечной системы, куда весь материал уйдёт на такое яркое-яркое солнце. Рюджин щурится, касается своей щеки, которую неимоверно жгло. Это была наклейка. Йеджи смеялась, достала из сумки небольшое зеркальце. Она уже давно всё поняла. Хван всегда знала обо всём. Наклейка с большим красным драконом.  –Обычно от драконов защищают,–Рюджин всё ещё с недоверием рассматривает свое отражение. Это чудовище выглядело вполне безобидно, его и впрямь можно было назвать её именем. Вряд-ли из его пасти даже огонь выходит.–Где же твой рыцарь?  –А нам он и не нужен. Ты добрый дракон, поэтому защищать будешь ты.  Безумие, никак иначе. Шин щипает себя, но солнце не заходит за горизонт. Может быть она ошиблась и Йеджи была всё-таки Луной, а Рюджин Землёй? Единственный спутник, что успокаивает и удерживает все бури и цунами. Стабилизирует ось планеты и её орбиту. Бред, просто бред. Разбудите её уже, вытащите из этого сладкого и сказочного сна. Невозможно выдержать разлуки, когда реальность растворит сахарную вату. –Я не верю. Это же… Старшая приставляет указательный палец к припухлым коралловым губам, точно разожжённый факел. Её глаза пронзают на вылет, не нимфа и не русалка. Она была феей. Точно маленькая фея. Не хватало сахарного домика и крыльев-невидимок за спиной. Шин замирает, как в первый раз. Как олень при свете ярких фар; замирает, как человек сходящий с ума от любви. Хван волшебница. Губы сдирает, разрывает, разбивает. Рюджин не знала, что это было, но девушка испарилась. Может быть её и вовсе не было здесь, только сладкие грёзы. Наклейка на щеке, а в животе костёр. Вишнёвое варенье размазано по щекам. Теперь-то и она всё поняла. Потрескавшиеся от старых страниц книг пальцы касаются губ. Она поцеловала её. Всё это время искала не она, а магия внутри. Йеджи её излучала, ловила, но никогда не прятала. Староста протирает очки и кладёт те на старый, даже древний (как её чувства) стол. Всецело срастается с твёрдой поверхностью, надеясь, что варенье не замарает поверхность.  –Она тоже смотрела только на меня.