Может быть, в следующей жизни

— Ik haat dit verdomde land. Август варварски отхлебывает прямо из горлышка. Алкоголь, особенно крепкий, ему нежелателен, медики подняли бы коллективный вой, но кто указ самому Хольту? Отто наблюдает, как падает уровень джина в бутылке, и молчит. — Как они здесь живут? In Rusland хорошо только пить, сочинять депрессивную onzin и умирать. Ты согласен? Все так же молча Отто пожимает плечами. По его скромному и никому не нужному сейчас мнению, заданный вопрос исключительно риторический, русская водка хороша, Dostoevsky местами тоже неплох, а босс, по своему обыкновению, драматизирует. Одно Отто знает точно: Август, конечно же, однажды умрет и, вероятно, куда раньше, чем отведено ему природой — но Отто сделает все, чтобы это произошло не в этой стране. Не сегодня, не на этой неделе, не в этом месяце. Не при нем. * Verdomde land звучит в каждой тихой, полной брани, отчаяния и злости литании, которые Август выдает, просыпаясь на конспиративной квартире на задворках ненавидимого им Петербурга. (Отто находит это странным: Санкт-Петербург построен по образу и подобию Амстердама, однако родной город Август боготворит, а Петербург терпеть не может. Что не мешает ему регулярно сюда наведываться — и не исключительно по деловым вопросам). Вместе с Августом просыпается и Отто. Стены даже не картонные — бумажные: матерная шипящая скороговорка слышна так, будто босс бормочет ему на ухо. За дни вынужденной изоляции Отто заучивает ежеутреннюю речь Августа наизусть: прилежно и методично, словно молитву или затверженный урок, Август костерит проклятую Rusland, собственное тело, экзоскелет, несовершенную медицину, неудобный матрас, убитую квартиру, чертово покушение, из-за которого ему приходится безвылазно торчать в убитой квартире… Меняется лишь порядок перечисляемых элементов и используемых языков. А когда наступает тишина, это значит, что Отто пора слезать с продавленного, чересчур короткого дивана — навстречу очередному бесконечному дню и переговорам с кофеваркой, работающей сильно по настроению. К сожалению, настроению своему, а не жаждущих искусственной бодрости людей. Но на четвертое утро за стеной тихо. И, похоже, тихо довольно давно. Если бы обстоятельства сложились так, что Отто оказался тут один, он непременно залег бы в спячку. Спать и есть впрок ему не впервой, спит Отто чутко — опасность не проворонит. Но Август сердится. «Ты медведь, Отто, — твердит он, запальчиво кривя тонкие губы, — ленивый медведь, дай тебе волю, всю жизнь проспишь». Отто мог бы поспорить, указать, что вот сейчас делать нечего, и спешить тоже некуда, и следует отдыхать, пока есть возможность. Однако не спорит: частично из соображений субординации, но, в основном, потому, что, в отличие от него, у босса есть весомые причины торопиться жить. Август жаден: до удовольствий, эмоций, событий, впечатлений — под ровной поверхностью картинно красивого озера бурлят водовороты и закручиваются капризные прихотливые течения. Август спешит жить и даже в условиях практически полного бездействия встает в семь. С учетом паралича — в семь пятнадцать. А теперь, судя по бледному лучу на стене, чудом пробившемуся из комковатой утренней серости, на часах все девять, если не позже. Август не из тех, кто по доброте душевной позволил бы заспавшемуся телохранителю досматривать сны. Он ворвался бы сюда ураганом и скинул Отто с дивана — в теории, потому что на практике Отто открыл бы глаза в ту же секунду, когда в коридоре зазвучали чужие шаги. Но шагов не было. Что-то не так. Пока мозг сонно докручивает логические цепочки, тело уже стоит под дверью спальни и деликатно, но отчётливо стучит в синюю ободранную панель. — Сэр, вы проснулись? Секунды тишины тянутся неимоверно долго, потом из-за двери отзываются: — Да, Отто, проснулся. Я сегодня буду у себя, не беспокой меня. Никаких укоров, никакой ругани и угроз уволить лентяя с волчьим билетом вот прямо сию секунду. Голос звучит спокойно и чопорно, словно Август работает в своем роскошном кабинете, а не занят непонятно чем в тесной полукладовке, гордо именующейся спальней. Оставив последние сомнения, Отто толкает дверь. Внутри душновато и темно: глухие занавеси, дань местным белым ночам, не оставляют солнцу ни малейшего шанса. Протянув руку, Отто машинально щелкает выключателем — света нет. Перебои с электричеством, лампочка перегорела, или…? Наполовину по памяти, наполовину на ощупь обогнув кровать, Отто дергает занавески, впуская в помещение жидкий сероватый свет. Сбившееся одеяло подметает пол. Август лежит, вытянувшись на спине, и даже головы не поворачивает, лишь щурится. Мускулистое загорелое тело неестественно в своем оцепенении: вздымается грудь да по лицу короткой судорогой пробегает гримаса. Что-то неладно. — Как вы себя чувствуете? — для порядка спрашивает Отто. Он бы погрешил на паралич, которым (помимо прочего) Август каждое утро расплачивается за возвращение некогда отнятой у него возможности вести активную жизнь. Только утренний паралич длится минуты, а не часы. Ясно как белый день: что-то пошло неправильно. — Великолепно. — Ответ пытается истекать ядом, но выходят пыль да песок. — Я сказал оставить меня в покое. Вон! Как-то Август хвастливо заявил, будто Отто подчиняется каждому его слову. Это не совсем так: Отто телохранитель, а не пёс, впрочем, и у собак бывает свое мнение. Вот и сейчас он поступает ровно наоборот: делает шаг к постели и, наклонившись, по наитию берет босса за руку — приподнимает прохладную вялую кисть и тут же отпускает. Кисть безвольно шлепается на дешевую простыню, слабо, рвано шевеля пальцами, словно за ночь обрела собственное, убогое и больное, существование. Лицо Августа по-настоящему искажается злостью, между пальцев предупреждающе мелькает синеватая искра. Но он молчит. — Давно вы так? — деловито спрашивает Отто. — Подобное уже случалось? Требуется что-то предпринимать? Когда функциональность восстановится? Хотя происходящее сильно ему не нравится, виду Отто не подает. Август тоже держит лицо, однако под своей маской равнодушия он наверняка в ужасе. У них никогда не было отдельного разговора на эту тему, но по редким оговоркам — да и просто по логике вещей — Отто способен представить, как сильно Август боится, что в одно далеко не прекрасное утро имплант не сработает. Не простимулирует нервную систему. Не вдохнет в искалеченное тело жизнь. И по истечении положенных минут не получится ни встать, ни даже поднять руку. Какое-то время босс изучает потолок и дышит — не то медитирует, не то делает дыхательную гимнастику. Наконец, отвечает: — Часа два. Да, нет, не знаю. В прошлый раз прошли сутки. Weg! Имплант в районе шейных позвонков мигает, одновременно с ним безвкусная люстра над их головами вспыхивает неожиданно ярко, заставляя обоих вздрогнуть. Отто телохранитель, а не собака. Он выключает свет и не уходит. Август может дышать. Может говорить, жевать и глотать. Может двигать глазами и головой. Может шевелить пальцами. Не густо, и все же лучше, чем ничего. Ещё Август может злиться — о, как он злится! Нарочитому спокойствию, сковывающему правильное лицо, Отто не верит ни на секунду: босса он изучил достаточно, чтобы считывать и толковать малейшие нюансы мимики. Взять хотя бы глаза — от ярости они не пылают, а мертвеют, и сейчас на Отто взирают две тусклые черные пуговицы из мультфильма про девочку Coraline, который Отто однажды посмотрел с девятилетней племянницей трижды за один день. Под тяжёлым взглядом этих мертвых глаз Отто действует так, будто перед ним пациент на строгом постельном режиме. Он не медбрат, но знает и умеет больше стандартного набора первой помощи, при необходимости управится с капельницей или катетером — разве что практики не хватает. И все же хорошо, что ничего, помимо минимальной гигиены, от него не требуется. Во всяком случае, пока. Несмотря на злость, во время положенных манипуляций Август на удивление покладист: всего-то с чувством желает Отто подхватить поочередно рак, тиф и холеру и дважды приказывает выметаться, впрочем, без особого запала. Неудивительно: провести сутки без еды, воды и отправления естественных надобностей реально, но малоприятно, да и незачем, когда рядом есть кто-то, способный с этим помочь. Отто знает: гордый Август умеет запихивать свою гордость туда, где светло не бывает — если совсем припечет. Научился со временем. К тому же необходимость полностью полагаться на посторонний уход ему не внове: для вживления и отладки экзоскелета понадобилась не одна операция. Все происходило задолго до того, как Отто взялся за эту работу, однако в общих чертах про состояние здоровья босса он представление имеет. Странно, что про случаи затянувшегося паралича раньше не слышал. Может ли быть такое, что Август обманывает — его или себя? С другой стороны, прецедент мог иметь место в те времена, когда Отто еще не вступил в должность. Или прийтись на его отпуск… Отто всё-таки телохранитель, а не медик — связанные со здоровьем Августа детали ему сообщают лишь в том случае, если они имеют значение для его работы, и то, если сам босс даст добро на разглашение. С Августа вполне сталось бы счесть инцидент не достойным внимания. Или «забыть» из нежелания акцентировать то, что он считает проявлением слабости. Так или иначе, в их ситуации выбор невелик — ждать и надеяться, что за сутки все действительно вернется в норму самостоятельно. Как выясняется позже, суток у них нет. День идет своим чередом. От бутерброда с яйцом и сыром Август отворачивается, добытый в честном бою с кофеваркой кофе Отто даже не предлагает: пытаться напоить лежачего человека горячим плохая идея. Развлечений здесь раз-два и обчелся, в нынешнем состоянии босс и вовсе мало на что способен, но Отто предлагает включить музыку или аудиокнигу. Телефон, конечно, придется унести подальше: рядом с раздраженным Августом они долго не живут, а достать новый в их положении будет проблематично. Август отказывается. С изрядным сомнением Отто спрашивает, не почитать ли ему вслух, на что получает многословную отповедь на четырех языках, которую можно свести к тезису «Идиот, мне не пять лет». Зато потом Август выдыхается, и Отто, пользуясь тем, что он не твердит больше хлесткое «Weg», перебирается в спальню с найденной в одном из шкафов шахматной доской, садится за стол боком к кровати, чтобы обеспечить боссу хотя бы иллюзию приватности, и неторопливо, с толком и расстановкой, играет против самого себя партию за партией. Глухие занавески задернуты на три четверти — тусклый свет позволяет Отто видеть позицию на доске и не мешает Августу, который притворяется дремлющим. Беззвучно передвигая фигуры, Отто кидает короткие бдительные взгляды на его строгий профиль. Грудь Августа вздымается ровно, слишком ровно, а на светлой наволочке под шеей все ярче играют синеватые отблески. За обедом Отто твердо намерен впихнуть в босса хоть немного калорий. Объяснив, что собирается делать, и не услышав возражений, он подтягивает тяжелое непослушное тело в полусидячее положение, обкладывает принесенными с дивана подушками, накрывает грудь полотенцем. К счастью, голову Август худо-бедно держит сам. На тарелку он смотрит так, будто с радостью испепелил бы ее взглядом: содержимое не похоже ни на густой немецкий айнтопф, ни на голландский снерт, больше напоминающий гороховую кашу, чем суп. На родине Отто жидкий бульон — еда для больных, на родине Августа, вероятно, тоже. Наверное, потому босс и глядит на свой обед с ненавистью, которой тот никак не заслуживает. — Это вкусно, — опрометчиво роняет Отто, — я пробовал. Все, что Август думает на сей счет, отчетливо проступает у него на лице, и, если бы мысли могли убивать, Отто четвертовало бы на месте. Четвертовало, спалило и развеяло пепел на убогий газон и огрызки детской площадки, куда выходят их окна. А так босс ограничивается убийственным взглядом и, к приятному удивлению Отто, послушно открывает рот навстречу ложке — первой, второй… Третья звонко стукается о внезапно сомкнувшиеся челюсти и проливается на застиранное полотенце. Хотелось бы верить, что покорность Августа себя исчерпала, и тот таким образом выражает протест против унижающей его достоинство еды, но увы. Спазм искажает лицо, превращая его в оскалившуюся идеальными зубами маску, спускается вниз по исчерченной выступившими жилами шее и крупной дрожью, переходящей в конвульсии, раскатывается по всему телу. Протез мигает взбесившейся гирляндой, комната наполняется тихим треском и запахом озона. Бросив ложку, Отто отставляет почти полную тарелку на пол, подсовывает ладонь Августу под затылок, чтобы не бился о изголовье, и, морщась от покалывающих пальцы разрядов, с обреченным спокойствием думает, что вот теперь у них настоящие проблемы. Спустя долгие полминуты приступ стихает — конвульсии сменяются крупной дрожью, а босс, всегда дезориентированный после своих припадков, начинает часто моргать и облизывать губы. Чистым краем полотенца Отто утирает ему рот, не давая наглотаться текущей из носа крови. Ещё через минуту кровь останавливается, и Август фокусирует на Отто мутный взгляд. — Shit! — выдыхает он. «Scheiße», мысленно соглашается Отто. То ли Август накрутил себя, пока лежал бревном, изображая равнодушие, то ли события предыдущих дней и долгое бездействие дают о себе знать — неясно. Зато понятно одно: киберпротез умудрился накопить критически избыточный заряд аккурат в то время, когда Август физически не способен избавиться от излишков. И будет не способен еще предположительно больше полусуток, за которые имплант превратит его нервную систему в хорошо прожаренное барбекю. Действительно, shit. — Дай воды, — хрипит тем временем Август. Скорее распоряжается, чем просит: похоже, он окончательно пришел в себя — во всяком случае, до следующего приступа, который явно не за горами. Сделав несколько глотков и с отвращением выплюнув трубочку, босс какое-то время тихо лежит с закрытыми глазами. А когда Отто надеется, что он станет спать, коротая время ожидания, а заодно сберегая им обоим остатки нервных клеток, распахивает глаза и тем же приказным тоном, каким просил воды, выдает: — Neuk mij. Сперва Отто решает, что ослышался. Пусть он не знает голландского, но за годы общения с Августом (который, когда обстоятельства не требуют следить за речью, мешает языки, будто ингредиенты в салате) успевает нахвататься по верхам — особенно в области нецензурщины. Сказать не может, зато неплохо понимает. И теперь всерьез думает, что уши — или мозги — его подводят. Или же босс успел задремать, и ему что-то приснилось. Однако Август закатывает глаза, бормочет под нос: «Idioot…» — и снисходит до объяснения. — Сбросить заряд можно сексом. Дракой эффективнее, но я не могу сейчас драться. И тебя отыметь тоже не могу, oké? Отто, конечно, понятно, чего тут непонятного. Просто он как-то не ожидал, что придется спасать босса столь оригинальным способом. И звучит это все не так уверенно, как хотелось бы. — Вы уже пробовали? — педантично интересуется Отто. Август смотрит на него, как на слабоумного, к чему у Отто давний и прочный иммунитет. — Подставлять задницу? Или сбрасывать заряд сексом? — И то, и другое. — Второе пробовал. — Август разглядывает что-то невидимое на потолке. — А остальное не твое собачье дело. Что, засомневался? Боишься, что не встанет? Возраст подводит? Или я не в твоём вкусе, flikker? Отто вздыхает про себя: если уж в ход пошли подобные словечки, босс совсем в раздрае. Обычно Август с этой темой осторожничает: сам он, в отличие от Отто, гетеросексуален и даже — по европейским меркам — слегка гомофобен. Правда, у Отто почти нет сомнений, что, учитывая страсть к новым впечатлениям и стремление успеть все попробовать, босс наверняка экспериментировал — как минимум в юности. Может, случился неудачный опыт, может, еще что — Отто не знает — но неприязнь к однополым отношениям Августу теперь приходится тщательно скрывать, чтобы, упаси боги, не оскорбить ничьи чувства и бла-бла-бла. Особенно на людях — для имиджа вредно. Так или иначе, дело вовсе не в ориентации и не в том, кто кого отымеет… — Неужели никогда не хотелось выебать начальство? — выплевывает продолжающий сыпать колкостями Август. — Нет, — искренне признается Отто. — Никогда. Не в этой жизни. А в прошлых — не в счёт. Иногда Отто снится Колизей. Разумом он понимает, что это всего лишь сны, но ему нравится считать их мистическим опытом, полустертыми воспоминаниями о прошлой жизни. Сны Отто полны ярости и крови: сражаясь на залитой палящим солнцем арене, он убивает львов, медведей и людей, а потом, окровавленный, ликующий, купается в сотнях жадных взглядов, среди которых один — особенный. Порой здесь сон и обрывается, порой продолжается — когда раскаленный день сменяет темнота, за Отто приходят и ведут из душных казарм в богатый домус, где ждет человек с особенным взглядом. Там, в ночном атрии, полном нежного аромата роз и журчания фонтанов, человек опускается перед Отто на колени, красиво прогибаясь в спине. Позвонки под мозолистой от меча ладонью не светятся и не жалят пальцы, они живые, потому что это лишь сон. Прошлые жизни остались в прошлом. А в этой жизни Отто хоть в Августа и влюблен (подобно многим, только он, в отличие от многих, неплохо знает, какие демоны скрываются под безупречным с виду фасадом), но влюблен необременительно, почти платонически, так, чтобы чувства не мешали рабочим обязанностям. Они и не мешают. Отто не жаждет близости, не ждет взаимности и не обрадуется, если она каким-то чудом возникнет: это сильно все усложнит. Для взаимности нет ни времени, ни места — сейчас, в этой жизни. Быть может, в следующей… Так что нет, выебать Августа Отто никогда не хотелось. А вот наподдать по заднице — исключительно в воспитательных целях — хотелось, и не раз. Но об этом Отто благоразумно молчит. Ему ещё с Августом работать — как он надеется, долго и плодотворно. Глядя на босса, злого, ерничающего, беспомощного, Отто чувствует странную нежность. В отсутствие свиты и личного барбера от привычной укладки волосок к волоску не осталось и следа, короткие пряди топорщатся во все стороны. Взъерошенный, измученный и взмокший после приступа, с темнеющими под глазами синяками, Август выглядит младше своих лет и смахивает на упавшего в ручей ежа. Такой же несчастный, осунувшийся и колючий. — Hoe je bek! Откровение почему-то приводит босса в ярость. Если бы не паралич, в Отто наверняка полетело бы все, до чего Август сумел бы дотянуться. Из глаз опять уходит жизнь, скрюченные пальцы бестолково скребут мятую простынь. — Не смей меня жалеть, — шипит он, скалясь. — Ouve rukker! Когда я говорю ебать, ты достаешь свой klotelul и… Слова сменяются булькающим хрипом, и следующую минуту Отто сосредоточен на том, чтобы придерживать боссу голову и стирать с лица кровь, пену и рефлекторно выступающие слезы. Второй приступ тяжелее, после него Август долго восстанавливает дыхание, чуть слышно поскуливая сквозь зубы. Дожидаться третьего Отто не хочет. — Я вас не жалею, и это не любопытство, — примирительно говорит он, надеясь, что босс слишком вымотан, чтобы снова злиться. — Я спрашиваю, потому что хочу быть уверен, что то, что вы предлагаете, сработает. Вы должны кончить? В принимающей позиции с непривычки может не получиться. Август устало косится на него красными от лопнувших сосудов глазами. — Значит, тебе придется постараться, чтобы получилось, — сипло отрезает он. — Я тоже не уверен, но альтернатив не вижу. У русских есть пословица: «Popytka ne pytka»… Для человека, который сильно недолюбливает Россию, Август неплохо о ней осведомлен, по крайней мере в плане языка. Отто знает с десяток обиходных фраз, но пословицы в его словарный запас не входят. — Никогда не повредит попробовать, — поясняет Август на куда более привычном английском. — Вот и пробуй. Не повредит? Августу легко говорить, а на деле обстоятельства против них настолько, насколько вообще возможно. Один из участников потенциального действа болен, зол и неопытен, второй стремительно погрязает в сомнениях. Нет ни должной подготовки, ни подходящего лубриканта, ни желания, ни настроя. А если у Августа случится новый приступ прямо в процессе? Это же будто трахать человека в разгар эпилептического припадка, с той разницей, что вдобавок током шарашит… Отто, ясное дело, подобного опыта не имеет, однако ему хватает фантазии вообразить, что ощущения будут неземные, причем для обеих сторон и отнюдь не в хорошем смысле слова. И пусть даже все пройдет в наиудачнейшем раскладе, как Август отреагирует на случившееся постфактум? Сейчас он готов примерно на все, только бы избавиться от скручивающих тело электрических судорог. А что будет, когда угроза отступит? Многие из тех, кому доступно лишь внешнее, крайне удивились бы, но Август непоследователен, злопамятен и не всегда логичен. Можно сколь угодно подавлять, маскировать и компенсировать нежелательные для управления бизнес-империей качества — они все равно найдут выход, в менее формальных ситуациях. И тогда иметь дело с Августом — словно жить на вулкане. Или же в доме с заведомо неисправной проводкой: чуть искрит, чуть сбоит, тянет горелым, но с виду все в порядке. До поры до времени. А потом — дымящееся пожарище. Отто не хочет остаться на пожарище. Эта работа всецело его устраивает, не хотелось бы ее терять. С другой стороны, если ничего не предпринять, работать будет банально не на кого. Под предлогом отнести едва тронутую еду обратно в кухню, пока она не оказалась на ковре (который, впрочем, вряд ли можно испортить еще больше), Отто сбегает, нет, стратегически отступает подумать. Дверь оставляет распахнутой: если Августа снова накроет, он услышит. Бульон отправляется в раковину, тарелка — туда же. В ванной, Отто помнит, был крем — на основе вазелина, судя по составу, указанному в том числе и на английском. Сомнительная замена смазке, но лучше, чем слюна. Хорошо хоть кондомы свои… Пока Отто моет руки, в голову приходит гениальная в своей очевидности мысль. Почему он решил, что секс непременно должен быть с проникновением? Если Августу — предположительно — просто надо кончить, вовсе не обязательно совать в него член. И вообще что-либо совать не обязательно. Можно ведь попробовать handjob, а если не сработает, то, как там у русских… popt… popk… Короче говоря, попытка не повредит, дополнительный разогрев в любом случае будет не лишним. Когда Отто садится рядом с Августом на жалобно скрипнувшую кровать, без лишних предисловий стягивает с него белье к коленям и берет в щедро смазанную ладонь мягкий член, Август с издёвкой, под которой сквозят в равной степени нервозность и недоумение, интересуется: — Ты умеешь трахаться, не расстегивая штанов, а я не в курсе? Или в программе вечера планируется стриптиз? Знаешь, я предпочитаю пилон и кружевные… — Помолчите, пожалуйста, сэр, — говорит Отто так веско, что Август от неожиданности затыкается. — А лучше закройте глаза и думайте о чем-нибудь приятном. Босс бормочет что-то явно нецензурное на японском, но послушно опускает веки. Каменное лицо слегка разглаживается. Вряд ли Август представляет стрип-танцы и кружевное что бы там ни было, скорее уж воображает, как подписывает приказ об увольнении. Или как поджаривает Отто вместо тренировочного манекена. Ну и ладно — за неимением лучшего сойдёт, главное чтобы получилось расслабиться. В неловкой, прерываемой их дыханием и слабым хлюпаньем крема тишине проходит несколько минут. Очевидно, обычной дрочки все же недостаточно: заинтересованность чужой член проявляет, и только. В конце концов Август открывает один глаз и ехидно сообщает, что если Отто вознамерился добыть огонь трением, то мог бы не стараться, а просто сказать — искру ему обеспечат и без издевательства над нежными частями тела. Что ж, никто не говорил, что будет легко. С этой мыслью Отто наклоняется и берет в рот. Зарядом его по ощущениям прошивает от языка до самого копчика, по счастью, не чересчур сильным. И хорошо, что Отто, в целом, к подобным фокусам привычен, иначе Августу бы не поздоровилось. А так Отто чуть сильнее сжимает пальцы на крепком бедре, выпускает член (к слову, значительно воспрявший) изо рта и укоризненно просит: — Держите себя в руках. Я вас чуть не… — Лишил наследников? — ядовито перебивает Август. — У меня их и так не предвидится. — …не покалечил, — поправляет Отто. Ощущения во рту странные — некоторые участки онемели, другие, напротив, чувствительны, как никогда. Кончик языка покалывает. Должно быть, что-то с нервами, но эффект наверняка кратковременный, пройдет. Зря он напрочь забыл про кондомы: помимо основной функции, была бы хоть какая-то изоляция… — И я не могу держать себя в руках, — добавляет Август. — Если ты не заметил, они у меня парализованы — как и все остальное. Невзирая на упражнения в остроумии, он заметно возбуждён: вид делается по-особому сосредоточенно-хищным — но продолжает ворчать. Ему колюче, и щекотно, и что за мода отращивать щетку на лице. Отто мысленно отвечает: «Виноват, не предполагал, что в рамках должностных обязанностей придется делать вам минет», а вслух серьезно говорит, что обязательно сходил бы побрился, да время поджимает. И возвращается к прерванному занятию, которое быстро сводит попытки Августа продолжать спор на нет. Дело идет куда веселее, однако к ожидаемому результату все никак не приводит. Вскоре у Отто начинает ныть челюсть, затекает шея, а в ушах стучит от постоянных слабых разрядов, словно бы потрескивающих прямо в костях черепа. Лица Августа Отто не видит, зато слышит, как тот постанывает и возит затылком по подушке, боковое зрение фиксирует редкие вспышки щелкающих в воздухе искр. Возможно, излишки электричества уходят из импланта прямо сейчас, но медленно, слишком медленно. Сосать несколько часов кряду нереально, да и вряд ли у них есть эти несколько часов. Надо ускоряться. Твердо намеренный ничего без крайней нужды в босса не пихать, Отто все тянет и тянет, а потом Август крупно вздрагивает и выдыхает: — Я сейчас… Босс имеет в виду вовсе не скорый оргазм — это понятно по интонации, и, говоря начистоту, такая мелочь, как реакция партнёра на то, что ему без разрешения спустят в рот, Августа бы не беспокоила. Вероятно, иногда он способен чувствовать приступы заранее, может, перед ними бывает аура, как при эпилепсии… Времени нет совсем, и Отто экстренно переходит к плану Б — который либо придаст процессу мощное ускорение, либо похерит все, чего удалось достичь такими трудами. Искать брошенный куда-то на постель тюбик некогда; надеясь, что жирный крем еще не до конца впитался в кожу, Отто трогает кончиком натруженного языка щель уретры и одновременно, ловко просунув кисть между слегка разведенных бедер Августа, толкает внутрь палец — аккуратно, но сильно и быстро, чтобы босс не успел испугаться и зажаться. Август все-таки напрягается, но поздно: пытающиеся вытолкнуть чужеродный объект мышцы только способствуют проникновению. Хвала богам, смазки хватает, палец гладко и легко скользит до костяшки и — совершенно наугад и с первого раза — попадает прямиком куда надо. Под аккомпанемент громкого сухого треска и почти страдальческого мычания Отто поспешно зажмуривается и, чувствуя, как на язык толчками выплескивается соленое, думает, что никогда еще выражение «яркий оргазм» не было до такой степени буквальным. * Восстановление идет даже быстрее, чем ожидалось: ближе к ночи босс может самостоятельно садиться и орудовать столовыми приборами. Подвижность ниже пояса отстает, но Август, едва почувствовав, что способен держаться на ногах, настаивает на том, чтобы самому добраться до туалета. Под конец короткого коридора он больше висит на Отто, чем идёт, и явно жалеет о своей поспешности, однако привычно делает вид, что все под контролем и так и было задумано. В целом, Август выглядит притихшим — Отто надеется, дело лишь в том, что после судорог и долгой неподвижности у него все болит. А ведь завтра будет хуже. Тут помогла бы горячая ванна, но киберпротезу процедура на пользу не пойдет. Нет, имплант отлично изолирован, теоретически при необходимости с ним можно плавать. Ключевое слово — при необходимости. Попытка облегчить боль в мышцах в графу «необходимость» не вписывается. Даже на известие о том, что угроза нейтрализована, а значит, завтра можно покинуть, наконец, эту проклятую квартиру, Август реагирует удовлетворённым, но довольно вялым «eindelijk». Отто на его месте радовался бы сильнее. Хотя бы потому, что вырубившееся во всем доме электричество к ночи благополучно вернулось, зато кофеварка эмоционального взрыва Августа не пережила. Телефон, будучи в той же комнате, уцелел, а кофеварка, которая находилась куда дальше, скончалась. Кофе она, признаться, варила паршиво, но уж лучше плохой кофе, чем никакого… Боги, завтра утром Август будет просто невыносим… Дежуря под приоткрытой дверью ванной, где босс чистит зубы (он был против сопровождения, но Отто настоял: ноги все еще слушаются Августа неважно), Отто надеется, что сегодня ему приснится Колизей. Он заслужил. И заодно добыл для воображаемой папки, бережно хранимой в уголке сознания, немного наглядного материала, который непременно прокрутит перед мысленным взором на сон грядущий, дабы увеличить свои шансы перенестись с унылой русской окраины в летнюю итальянскую ночь, к цветущим розам, терпкому вину, прохладным фонтанам и человеку с особенным взглядом… — Отто! Оклик резкий, как удар хлыста, и Отто заставляет себя вернуться в действительность. И правда, что это он… Замечтался. Непозволительно. — Да, сэр? Босс смотрит сердито: у него встрепанные волосы, усталый вид, заметная щетина и крохотный потек зубной пасты на левой щеке. Как никогда сильно он выглядит живым человеком, а не холеным, идеальным, выдраенным до блеска манекеном, и Отто решает не говорить про пасту. Завтра утром будет бриться, смоет. — Я тебя третий раз зову, — ворчит Август, небрежно опираясь на подставленный локоть. — О чем задумался? — О Римской империи, — честно отвечает Отто. — Ха-ха. Erg grappig. Позволив довести себя до спальни, босс молча исчезает за дверью. — Спокойной ночи, сэр, — говорит Отто в синюю ободранную панель. Ответа нет, да Отто его и не ждет. Изнутри доносится скрип и приглушенная ругань: Август пытается удобнее устроить болящее, неловкое еще тело на слишком узкой и мягкой кровати. Потом все стихает. Неслышными шагами Отто возвращается к себе, раздевается, выключает свет, ложится на короткий продавленный диван и закрывает глаза. Прежде, чем уснуть, он думает о прошедшем дне. Об Августе. О Римской империи. И о том, что, может быть, в следующей жизни…