Ставь чайник

Забавно, что они с Игорем ведь даже не друзья, а Серёжа всё равно раз за разом как-то оказывается у его дома. Получается так, что если позволить ногами нести его куда придётся и совсем не думать про направление, то он опять будет стоять у входа в знакомый двор и устало тереть глаза. Серёжу с Игорем ничего не связывает, кроме следствия по делу Чумного Доктора, в котором Серёжа выступает подсудимым, а Игорь — вообще не очень понятно кем. Почему-то, будучи тем, кто его арестовал, он защищает Серёжу лучше, чем его адвокат, особенно после исчезновения Птицы. Когда вторая личность пропадает после терапии, Игорь настаивает на повторном слушании и защищает пламенно и неистово, чем смущает судью, адвоката и самого Серёжу, но своего добивается: Сергей Разумовский почти свободным человеком выходит в город без права его покинуть, впрочем. — Игорь, ты преодолел столько трудностей, чтобы освободить Разумовского, когда дело уже было закрыто. Скажи, зачем тебе это? — спрашивает Юля Пчёлкина в коротком интервью, во время которого Игорь постоянно поправляет кепку и очень старается не смотреть в камеру убийственно пристальным взглядом. — Ради справедливости, — отвечает он просто, и у Серёжи эти слова застревают в голове похуже навязчивой попсовой песни. Отчасти ему бы хотелось, чтобы это было ради него лично, а не абстрактной недостижимой справедливости. Отчасти он уверен, что этого не заслуживает ни лично, ни как-либо вообще. Может быть, он хочет это Игорю сказать и потому к нему приходит. В феврале, когда тротуары покрыты одновременно лужами и толстым неровным слоем льда, идти, не думая, очень сложно, но Серёжа умудряется. Стоит теперь под аркой, дверь рассматривает, губы кусает. Холодно. Февраль в Питере — гадость редкостная. — Сергей? — Игорь с большим пакетом из супермаркета смотрит на него удивлённо. — Ты чего здесь? — Гулял, мимо проходил, — пожимает плечами Серёжа. Почти честно получается. — Понятно. Зайдёшь? Игорь проходит мимо и приглашающе открывает дверь в тёмный подъезд. — Нет, не хочу тебя напрягать, — говорит Серёжа, а сам проходит внутрь. Дверь за ним закрывается со скрипом сломанного доводчика. — Ужинать будешь? — спрашивает Игорь, когда они поднимаются в квартиру. Серёжа засматривается на собор за окном и отвечает машинально: — Нет, спасибо. — Хорош кокетничать, — ворчит Игорь с кухни и шуршит пакетом. — Ты голодный? — Да, — признается Серёжа, отмирая. — Тогда иди сюда, будешь картошку чистить. Серёжа улыбается от того, как это просто у него получается, обыденно, будто так оно и надо. Шумит вода, начинает шипеть масло на греющейся сковородке, Серёжа чистит в раковину картошку, пока Игорь режет её ломтиками. Он усмехается, что не зря в магазин зашёл, а потом они молчат, только локтями иногда сталкиваются и задевают друг друга руками. Это похоже на параллельную вселенную, в которой Серёжа хочет остаться, но куда — чувствует — не вписывается. — Ну ты как вообще? — спрашивает Игорь, когда они ужинают. Интонация у него странная: должно быть как будто небрежно, а выходит с искренней обеспокоенностью, что ли. «Я чувствую себя разбитой чашкой, которую не получится склеить». «Мне холодно, и я хочу, чтобы наступил июнь, но мне кажется, этого никогда не случится». «Я впервые в жизни остался совершенно один. Я так этого ждал, а теперь мне очень страшно». — Нормально, — отвечает Серёжа с жизнеутверждающим кивком. Когда он вытирает вымытую Игорем посуду, он говорит: — Спасибо за ужин. Ну, я пойду? — И одновременно с этим о подоконник разбиваются первые капли дождя. Ледяного февральского дождя, который ветер бросает в лицо и который обязательно зальётся за шиворот. Как же чертовски холодно!.. Игорь неодобрительно смотрит в окно, будто от его взгляда дождь может остановиться. — Ну куда ты пойдёшь? — спрашивает он, а капли стучат всё быстрее и чаще, пока не сливаются в сплошной монотонный шум. — Оставайся. — Точно? — спрашивает Серёжа и пониже натягивает рукава свитера, чтобы спрятать кончики пальцев. Ему больше всего на свете — необъяснимо — хочется согласиться. — Точно. Только диван у меня один. — Я на полу посплю, — с готовностью предлагает Серёжа. — Совсем, что ли? Тут же сквозняки везде. Диван раскладывается, уместимся. Умещаются. Даже не касаются друг друга. Серёжа сворачивается клубочком под своим одеялом и засыпает непривычно рано. Ему кажется, что его половина дивана отделяется, и её, как плот, уносит по течению куда-то в дождь, и она качается на волнах, и плывёт над городом, над его реками и площадями, верфями и островами, в сторону туманного залива. И, когда город кончается, реальность обрывается. Плот переворачивается, и Серёжа падает в сон из чёрно-белых перьев, тянущихся к нему рук и горящих жёлтых глаз. Он кружится, падает в воду, и перед глазами встаёт красная пелена, потому что это не вода вовсе, а кровь, а он тонет в ней, задыхается и, коснувшись спиной дна, просыпается. Тихо. Дождь закончился, — скользит тревожная мысль, и кажется, что теперь ему среди ночи придётся уйти. Серёжа просыпается окончательно и понимает, что это глупость. Ещё понимает, что плачет. Быстро стирает слезы и поворачивается. Игорь сидит на своей половине дивана и смотрит на него — в темноте не разберёшь, что у него во взгляде. — Ты дрожишь, — говорит он негромко, и голос у него от этого ещё ниже, мягче. Хочется завернуться в него, как в ещё одно одеяло. — Холодно. Почему-то кажется, что Игорь ему не верит, или хочется, чтобы не верил, чтобы понял, что дело не в сквозняке. Что февраль — это так, внешнее проявление. Игорь говорит только «хм» и двигается ближе. — Можно? — и руки раскрывает. Серёжа кивает, не до конца понимая, что именно он ему разрешает, но доверяет. Игорь обнимает мягко и немного неловко. Заворачивает в своё одеяло и бережно прижимает к себе, так что пошевелиться не получается и не хочется. Серёжа утыкается лбом ему в шею и спрашивает о наболевшем, о чём днём спрашивать страшно, а ночью, вот так, глаз не видно, можно будет списать всё на сон. — Зачем ты меня вытащил? — Ради справедливости, — отвечает Игорь, и Серёжа как-то случайно понимает, что это всегда было про него. Лично, безраздельно, с самого начала. — Спасибо, — и улыбается. — Спи давай, — ворчит Игорь, а сам рук не расцепляет. Серёжа послушано засыпает уже без сновидений, только на границе с реальностью чувствует невесомое прикосновение к волосам. Почему-то он принимает его за поцелуй. Это, конечно, совсем не обязательно так, мог и вовсе сквозняк быть, но он оставляет за собой право на интерпретацию. Утром они прощаются у метро. — Ты заглядывай, если вдруг что, — приглашает Игорь. — Только предупреди, что придёшь, чтобы я чайник хоть поставил. Серёжа кивает. Хочется улыбаться и, может, чтобы снова пошёл дождь. Он уходит гулять по городу день, два, три, на четвёртый ловит себя в начале знакомой улицы. Достаёт телефон и непослушными мёрзнущими пальцами пишет: «Игорь, привет! Ставь чайник, я к тебе приду сегодня».