Сирень

По утру, на заре,

По росистой траве

Я пойду свежим утром дышать;

И в душистую тень,

Где теснится сирень,

Я пойду свое счастье искать…

Из окон белой стерильной палаты льётся солнечный свет. Рассвет был несколько часов назад. Время шло к полудню, и на эту сторону госпиталя наконец снизошла благодать. Медсёстры всегда оставляли шторы лениво болтаться по краям карниза в нечётных палатах: ранним утром пациентам ничего не мешало спать ещё часов до двух. Мерно пищал кардиоаппарат. Выходя из полудрёмы, он успел отличить этот звук от шуршания листвы за окном, а попытавшись открыть глаза встретился с широким лучом солнца. Где он? Что опять происходит? В этот момент в дверь (исходя лишь из приличия) постучала и зашла молодая медсестричка с неряшливым русым каре и стала хлопотать у приборов. — Сергей, вы проснулись! Как самочувствие? Сказать честно, он не знал. В горле было сухо, говорить тяжело. Медсестра мигом всё поняла и поднесла полный стакан воды с какой-то шипучей таблеткой к его губам, помогая напиться. На вкус лекарство не повлияло: вода как вода. Сделав последний глоток, он понял, что после долгой мертвой позы на койке начинает оживать. — Спасибо, я в порядке, — отчитавшись, он сделал небольшую паузу. Он был так слаб. Руки и ноги плохо слушались. Медсестра изучала показатели на приборах, перенося их в карточку пациента. На фотографии в углу Сергей мельком разглядел себя в белой робе с чёрными ремнями. — Что я здесь делаю? Девушка резко повернулась к нему, недолго покусав губы. — Вас смертельно ранил снаряд. Вы долго не приходили в сознание. После реанимации состояние всё ещё было тяжёлым, и в течение двух недель вы пролежали в коме. В последние сутки показатели стабилизировались: вы просто спали. — Двух недель? — хрипло переспросил Серёжа. Нет, он слышал истории и похуже. Просто до определённого момента никогда не думаешь, что подобное произойдёт и с тобой. — Дней двенадцать, насколько я помню. Сегодня вот очнулись. Серёжа кивнул, показывая, что этой информации достаточно, и под гнётом тумана в голове ушёл в себя. С осознанием происходящего он ярко ощутил бинты на груди под медицинской сорочкой и лёгкий, почти неуловимый запах обезболивающих мазей. Возможно, таблетка была тоже для уменьшения чувствительности. Медсестра была с ним ещё несколько минут. Она поставила ему капельницу и снова прописала покой. Дверь закрылась; Серёжа вновь остался один. Странно, но он почти не думал о Птице. Новое, неясное потрясение будто вымыло его кошмар из головы. Там вертелись мелькающий яркие картинки ровно с того дня, как он покинул прошлую палату с мягкими стенами. Многое произошло. Он вспомнил всё: как обезвреживал бомбы и, тщетно, дрон, который едва не убил его. Каким-то чудом спасся. А самое интересное, что он наконец стал не злодеем, а жертвой последних событий. Хотелось бы верить с свою абсолютную невиновность. Часа в четыре его навестил врач, приятный такой человек. Обращался тоже по имени и вопросов лишних не задавал. Странная перемена: теперь у всех на устах он снова был «Сергеем Разумовским». Никакого «Чумного доктора». Как же это успокаивало его совесть… К вечеру он был опустошён. Лёгкий ужин здесь оказался приятнее, чем в психиатрии. Он думал заснуть, но не спалось. Что-то тревожило. Одна маленькая ячейка в его голове всё выскакивала — пустая, безымянная, не заполненная чем-то очень важным. Сказать честно, думать получалось с трудом. Словно шестирёнки из нейронных связей заржавели от затянувшегося безумия. Ха, универ — это ежедневный мозговой штурм даже для самого умного и прилежного студента. Ночью палата освещалась лишь фонарным столбом во дворе. Мягкий свет, больше похожий на серебристую дымку, напоминал о луне. Серёжа не спеша водил глазами по комнате, пока по стене не скользнула чёрная тень. Разом он напрягся. Забытый страх внезапно начал просыпаться. Только Серёжа стал забывать врага, как тот, не брезгуя, воспользовался шансом напасть. Тщетно он метал взгляд на прикроватную тумбочку, как прокажённый. Морская крепость осталась далеко в прошлом. Особым спасительным таблеткам здесь неоткуда было взяться. Серёжа был ещё более слаб, чем обычно. Приборы, к которым он был привязан, издавали звуки в такт его безумному сердцебиению. От безысходности он просто сжался и зажмурил глаза, едва различив силуэт в темноте. Вон он, бес, смотрел на него горящими глазами из дальнего угла комнаты. Пугать вздумал. Да чтоб его, думает Серёжа. Он от самой смерти вырвался, что ему альтер-эго? У Птицы чересчур всклокочены перья — он тоже измотан. Невероятная, думает Серёжа, жажда жизни заставляет его появляться изо дня в день. В коме он наверняка успел на весь мир заново обозлиться. Серёжа идёт на риск, открывая глаза, и с минуту они оба молчат. Глаза Птицы прищурены. — Что, и сейчас бояться будешь? Хватит ссать. Я тут пришёл рассказать свою версию всего, что произошло. Серёжа сглатывает, отгоняя страх. Вдруг когтистую лапу Птицы на своей щеке он чувствует слишком отчётливо. — Как-нибудь в другой раз, — дрожа, произносит он. Тело не слушается. Птица как паралич — приходит под покровом ночи, чтобы пригвоздить к кровати, заглянуть в глаза своими, яркими, как две неопалимых купины, и медленно изводит страхом. Он не расскажет ему ни о чём, кроме насилия. Всё, что видит Птица — это тьма. Он создаёт её сам! Он ломает судьбы людей и весь мировой порядок! Он ошибка, которая за нос водит общество! Он расскажет о нескольких литрах зря пролитой крови, своей изощрённой хитрости, жестокости, коварстве, и жестокая сказка, которую Серёжа никогда не видел в реальности, оживёт перед глазами как дежавю. Птица усмехается и качает головой. — Понятно, я в тебе не сомневался, — уничижительно. — Слишком тряпка, чтобы услышать правду? Думал, тебе всё-таки было бы чу-уточку интересно узнать про… Олега. …Секунда. Две. Эти слова будто камнем по голове. Путь под толщу воды, прямиком в прострацию. Так часто бывает, не так ли? Одно-единственное слово — и всё остальное проваливается в бездну. Мир как по маслу съезжает с катушек, переворачивается, гудит, больно резонирует с разумом, и обертоны хаоса повисают в воздухе как проклятие всему сущему. Все это сбивает с толку. Одно такое слово «Олег» заставляет Серёжу на минуту раствориться в этой диссонирующей гармонии, перед тем как загорается новый аккорд. Он звучит как тепло и надежда, как дорогие воспоминания. Он посылает безграничную тоску и нежность по сердцу, смешивается с кровью, отчего кончики пальцев начинают ощутимо подрагивать. Этот звук — нет, цвет (персиковое золото, теплое сияние настольной лампы, пятна перед глазами), или, всё-таки чувство — затмевает даже Птицу. — Что ты несёшь? — стараясь не раскричаться от счастья, говорит Серёжа. Ему не показалось, Олег действительно жив! Волков, Олег, его Олег сейчас тоже где-то живет, дышит и чувствует. И к чёрту на седьмой круг всё остальное! Память говорит: «Олег Волков погиб при исполнении». Птица тут на хвосте принёс, что отважный солдат жив. И неважно, как резко страх перерос в ликование. Человеческое настроение едино в своих противоположностях. Он поднимает глаза, полные какого-то бреда и надежды на него. Птица нечитаем. — Ты и сам это знаешь! — злится. — Не хрен было списывать на галлюцинации! А что оставалось? Он смог свыкнуться с собственным безумием, со своей двойной природой. Но Серёжа не верил сам себе. Да что там: и Птица не раз его обманывал. Его тянет к грёзам какая-то невероятная жизненная сила. В его трясущихся руках она бесполезна, но так согревает душу. У Птицы она сильнее, но питается отнюдь не любовью. — Я думал… я уже свыкся с мыслью, что… Боже, ты действительно не врёшь? — Херово ты думал! Гений без двух букв, чем только башка забита! — перья у Птицы, кажется, вздымались. Бешеное, бешеное отродье. Его слова летели мимо ушей немного улыбающегося Серёжи. Он забыл, как это — приподнимать уголки губ просто от чистой радости. В его голове торжествовал рай. Рушились боль, бессонные ночи, когда он думал только о пустом гробе Олега за границей. Вместе с ощущением чуда, осуществившейся мечты, по спине пробежали мурашки. Хмурые брови наконец немного расправились. Серёжа почувствовал, как по венам его самого горячо потекла жизнь. Когда он заглянул в тот же угол Птицы уже не было. Несколько минут Серёжа ещё повторял имя Олега, нервно перебирал пальцы и плакал, не зная, отчего в сущности. Олег, его Олег вернулся с гиблой войны, ввязался в передрягу в Петербурге и сейчас где-то… но где? Так он погрузился в тревожный сон, где уставший солдат в чёрной форме наёмника с красной печатью «погиб» в досье мчался через дюны раскалённых песков. И плевать на всё остальное!

***

Всё, что можно сказать об этом месте — пустое, аж тишина в ушах звенит. С холодными стенами, как в казарме, с характерным запахом пыли или мокрого бетона — когда мыли полы и лестницы. Дешёвая конура. Для преступника его уровня могли бы выделить камеру и побольше. И так приклеили задницей к стулу и посадили на цепь, как собаку. Боятся его, весь город трепещет. И нет, чтобы просто убить: держат здесь, как будто смогут выведать из его уст что-то важное. Олег интересен потому что сам Майор Гром не уложил его на лопатки. Какой же позор всему полицейскому отделу. Он сидит здесь уже кучу долбанных суток. С утра за окном-решеткой его часам к пяти будит яркое солнце, сопровождает весь день (отчего в камере иногда даже нагреваются стены), а к вечеру снова уступает место мраку. Поспать, правда, в это время всё равно не получается. Часто в его консервной банке врубают отвратительный белый свет, чтобы непреложно следить за каждым олеговым вздохом. Тогда он дрыхнет как кот на зимнем солнце, бесполезном и холодном. Глаза от такого уже побаливали. Задница, кстати, тоже. Вопреки всем пактам ООН обращение с ним было не очень гуманным. Как минимум он пожелал бы быть волком, запертым в клетке, но не в её площади. Стул с наручниками на подлокотниках — какой средневековый стыд, — если честно, сильно бил по его человеческому достоинству. От геморроя его спасали только естественные человеческие потребности, которые ежедневно диктовали правилам свои распорядки. Справлять нужду его водили хоть по десять раз на дню, в душ пускали пару раз в неделю. Ещё жрал он (спасибо и на том) сам. Даже женщина из персонала, повидавшая в колонии больше тысячи опасных типов, боялась Олега. Правильно делала, иначе он бы ей руку откусил вместе с ложкой. Спросил он её как-то хриплым, животным голосом, сколько торчит здесь. Оказалось, почти две недели. Живя тут и зная, что куча народу желает встречи с ним, Олег видел только рядовых полицейских. Элитный отряд, всё такое, но впечатляющих и незаменимых там не было. А Олег мечтал хоть раз взглянуть в глаза Вениамину Рубинштейну, сказать пару ласковых, в надменную рожу кулаком раз пять заехать. За всё, что этот ублюдок смел творить с его… Стоп. Может это уже не важно… — Волков! — крикнул главный смотритель за ним. Его шаги Олег различил ещё на лестнице. Как говорил с кем-то — ещё за дверью в своё крыло. Зазвенели ключи и пискнула ключ-карта. Да уж, его запирали здесь одновременно пафосно и неумело. — К тебе гость. Лицо Олега не изменилось. Он разве что немного задрал голову и очертил смотрителя трёхсекундным надменным взглядом. Когда долгожданный посетитель вошёл, Олег не смог сдержать наглой улыбки во все зубы. — Ну здорова, мент, — протянул он самодовольно, каждому слову придавая значение. Гром сел на стул, который загодя взял на вахте. Выглядел он, действительно, как грозовая туча. — Зачем пожаловал? В картишки играть? — его тон становился всё твёрже и смелей. Пристёгнутыми к подлокотникам руками он смог немного помахать Игорю. — Извини, не получится. Руки заняты. Гром только вздохнул через нос, в своей привычной манере. — Я для допроса. — Зря. Нихуя тебе не скажу, и делай что хочешь. Природа у меня такая. — Ну, я и природу разговорить могу, — Гром сложил руки в замок, и сам чуть подался вперёд. Он тоже умел издеваться. — Мне интересно, к примеру, почему Разумовский в тебя, а не в меня стрелял. Красивую дыру тебе в ухе пробил. Самому-то нравится? — Правда? Не видел ещё. Тебе бы тоже пошла, — выплёвывает Олег. — Во лбу. Шутка не смешная. Игорь тоже не смеётся. Само собой; будто мент думал, что всё будет так просто. Олег наблюдает за ним: в поведении ничего специфичного. Так может, ему снова продолжить разговор? Гром был хранителем большой, просто огромной тайны, которая терзала заключённого все эти чёртовы две недели. — Что с ним? — из тишины спросил Олег, и внезапно на допросе оказался сам Игорь. Прошла минута — Гром вынул из кармана свой раздолбанный Самсунг, повозился с ним пару минут и открыл какое-то видео. — Сейчас сам всё увидишь. Он повернул горизонтальный экран к Олегу. Снял с паузы. В заключение какой-то темы ведущая «России-1» пожелала всем хорошего дня. Вместе с её глубоким вздохом началась новая история, с самых первых картинок осветившая Чумного доктора и робкого рыжего гения. Олег против воли напрягся. Лицо, по привычке, не выдало его настоящих эмоций. Но как громко в горле разорвался снаряд, именуемый сердцем. Вещание казалось и долгим, и стремительным. Ведущая подвела итоги однозначной мыслью, что с Чумным доктором, как и с передовым программистом страны, теперь покончено навсегда. Она сообщила о его клинической смерти, недельной коме и внезапной кончине. Олег слушал репортаж и отказывался хоть одному слову верить. Смерть после комы? Что произошло с ИВЛ?! В нём вскипел гнев и проснулись мириады сомнений, но победило, конечно же, горе. Он сжал оковы на руках до боли, до хруста. Гром уже с минуту как выключил вирусную в рунете запись новостей, потушил экран телефона. Но бледное лицо раненного Серёжи, смирительная рубашка в крови, спутанные волосы, закоченевшие руки, синяк под глазом, неестественная поза и царапины навсегда остались где-то под веками. От безысходности в груди что-то сжалось и заныло. Так… больно. Словно осколки снаряда… нет, блять — сердца — пронзили всё внутри. Одним махом эта новость разрушила Олега и весь его хрупкий мир. Это не сравнить с пулями в грудь. Пускай они были от Серёжи: с горечью на языке, но он проглотил бы любую его немилость. И сознавать, что некому теперь даже возмутиться за предательство, было невыносимо. Но хоть кричи, хоть бей, Олег знал из армии: действительно погибшие в бою никогда не возвращались! Он зажмуривает глаза всего на секунду, чтобы прогнать — что это, слёзы? — внезапную слабость. Рядом Гром, и чтобы не проиграть ему, Олег усмехается. Через силу. Через ком в горле. Стиснув. Зубы. И у него получается. Майор молча направляется к двери. Уже стучит смотрителю, чтобы его выпустили, на всякий случай наблюдая за Волковым. — Слышь, погром, — доносится сзади. — Чего тебе? — Цветов на его могилку подбрось от меня. — Гвоздик красных? — Сирень, — вздыхает Олег, будто чувствуя её запах. Май бушует, может, ему не кажется. — Веток пять, не меньше. — Не обещаю, — тихо отзывается Гром. Олег скалится и кивает, мол, понимаю, конечно, проехали. И остаётся один. С тихим смотрителем на вахте. Эфемерный аромат сирени растворяется в запахе пыли, бетона, несправедливости. Закат бросает ярко-рыжий луч солнца между решёткой под потолком. Так пусть на свежей могиле в свете этого огненного заката благоухает сирень. Лиловый так шёл ему.

***

На следующий день всё было также. Около двенадцати зашла Катерина, его медсестра, также нейтрально — как с рядовым пациентом, — поухаживала за Сергеем Разумовским (ни в коем случае не за Чумным доктором). На этот раз она оставила пару таблеток от галлюцинаций, которые Серёжа очень давно употреблял и сам. Отказался со временем из-за кучи побочек. Да и Птица тогда приспособился к ним. Настолько сильная тварь выросла у Серёжи в голове. Весь день Птица был полон какого-то ожидания. Серёжа чувствовал его как обычные люди чувствовали свою интуицию. Потом, для спокойствия, он всё-таки запил одну таблетку водой. В нём горела искра жизни. Такая, какая возникает в душе у эмигранта, убежавшего от войны, сменившего тысячу имён и паспортов, простившегося с домом, родиной, близкими и наконец попавшего в безопасную страну, где всё живёт и движется. Мысль, что апатия и коматоз немного отступили, успокаивала. За окном был конец мая — прекрасного месяца, когда с наступлением первого тепла набухшие почки деревьев раскрывались навстречу солнцу. Мир за решетчатыми окнами казался садом небесным. Ветер струился меж ветвей берёз. Это был рай для человека, год жившего в психиатрии — новый, незнакомый, но такой замечательный. — Сергей Разумовский, к вам посетитель, — мягко сказала медсестра. Она стояла здесь уже пару минут, как неловко. Серёжа вздрогнул, обернувшись на неё. Стал медленно соображать. — К-кто? — спросил, но подол медицинского халата уже скрылся за дверью. Серёжа ненадолго задумался, на вопрос «впустить ли?» кивнул, а когда поднял глаза, дверь за собой закрывал Игорь Гром. Неожиданно. Хотя, если пораскинуть мозгами: кто кроме него? Они переглянулись. В голове у Серёжи, кажется, зазвучал «день гнева» — тема его божьего суда за все преступления. Майор полиции здесь, впустите, вот удостоверение; значит, впереди тюрьма. Но… это ли самое страшное? Вина смиряет его, Птица вопит, что он идиот, а сердце жалобно стонет: «Олег, Олег… Если тюрьма — то всё погибло!». — Здравствуй, Игорь, — первым сказал он. — Привет, — негромко бросил Гром. Помолчал, вздохнул, поджал от неловкости губы и перемялся с ноги на ногу. — Как дела? — Ничего, спасибо, — дежурно отозвался Серёжа. Под гнётом потяжелевшего весеннего воздуха он вдруг сжался весь. Их диалог должен был вот-вот перейти к какой-нибудь гадости, к какой-нибудь неприятной теме. Вдруг Гром оживляется. Краем глаза Серёжа замечает, что он бросается в его сторону, вынув из кожаной куртки что-то похожее на лезвие. Сталь сверкнула на солнце, и Серёжа приложил все усилия, чтобы не закричать. Сердце застучало в литавры. Так нападать — не похоже на Грома, так быть не должно! Это неправильно, нелогично! Но по самой поверхности души вдруг бежит крупная рябь. Перед глазами проносится целая жизнь. И ничего… не происходит. Гром взял с тумбочки полную на треть бутылку воды и ловко срезал горлышко до середины. Сходил до раковины, набрал в импровизированный кувшин ещё немного воды, пошуршал чем-то. И тогда Серёжа почувствовал, что в палате пахнет цветами. Гром вернул полную цветов бутылку на место. Маленькие лиловые бутончики крупными гроздьями повисли над кроватью. Серёжа в недоумении поводил по ним глазами, успев залюбоваться, и спросил: — Что это? — Сирень. Пять веток, — немногословно пояснил Игорь, привнеся этим только больший беспорядок. Он бесшумно вздохнул, почти скрывая слова. — От Олега Волкова. Серёжа всколыхнулся, услышав важное имя. Он резко привстал с постели, несколько секунд пытаясь сказать что-то более конкретное, чем «Олег, Олег…», смотрел на цветы и в конце концов, сдался. Руки потянулись к телу. Обнять себя и сидеть в обороне от всего мира казалось самой правильной мыслью. Господи… что происходит? — На, — буркнул Игорь и следом кинул на одеяло газету. Заправил руки в карманы. Он вышел, не посмотрев на обескураженные глаза Разумовского. Следом ему донеслось тихое «спасибо», которое было услышано. На газету он смотрел с тревогой. Этот скрытый глянцевой обложкой кусок новостей и сплетен жёг руки. Серёжа вдруг в полной мере ощутил, что такое символичная вещь; от газеты веяло прошлым без интернета и соцсетей, типографией и неизвестностью. Дрожащими пальцами он всё же развернул широкие страницы, и почти первая статья после жизни звёзд вещала об Олеге — «Опасном преступнике, наемнике и восставшем из мёртвых военном». «Был арестован и отдан под надёжную охрану», «в данный момент демонстрирует враждебность», «на вопросы о Чумном докторе Сергее Разумовском говорить отказывается»… «НЕ ВАШЕ ДЕЛО…», — крупно вещает заголовок статьи с фотографией Волкова. Живого, но раненного, с горящими дикими глазами и в чёрной экипировке. Ослабшие пальцы позволяют бумаге мягко упасть на одеяло. На улице кричат птицы. Ветер льётся в комнату через настежь открытые окна. Только прыгнуть оттуда с разбегу не получится — мешают решётки из металлических прутьев. Дурманящий аромат цветов — приветственное и прощальное послание Олега, — щемит сердце. Он продолжает листать. Двумя страницами после он видит собственные фотографии под леденящим душу заголовком: «Погиб Сергей Разумовский: гений, пацифист, Чумной доктор». Серёжа не верит глазам. Погиб?! Он здесь, он жив, чёрт возьми! Что-то встрепенулось в голове шипящим голосом Птицы: «надо убираться отсюда». — Как хорошо, голубчик, что вы уже идёте на поправку, — раздался в двери знакомый гипнотический голос. Тембр, интонация, слова — всё заставило Серёжу задрожать. Он смотрел на Рубинштейна в упор, силясь не закричать, и запущенные где-то в голове часики стали отсчитывать время до начала конца. Именно так ведь себя чувствуют главные герои антиутопий? Доктор не торопится. Выглядит хитрым хищником в изящном пенсне, как волк в овечьей шкуре. — Вы так молчаливы. Не соскучились? Рубинштейн заложил руки за спину и стал медленно приближаться к кровати. В этот момент у Серёжи в глазах разлилось чистое золото. У него получилось сжать кулаки. Раны не помешали ему дёрнуться как в припадке, чтобы врач замер. Сам Серёжа так и продолжил бы дрожать, но Птица сдаваться просто не умел. — Даже не подходи, блять, — зашипел он сквозь зубы. — Прошу, не беспокойтесь, это вам вредит. Нам предстоит ещё долго работать вместе. Он скользнул по нежной сирени рукой и ушёл, больше не посмотрев на Птицу. Когда наваждение утихло, Серёжа остался совсем один. Глаза заполнили слёзы. За дверью его подстерегал огромный враждебный мир; непобедимые Гром и Рубинштейн вновь начали на него охоту, а сотни тысяч людей думали, что его больше не существует. Наглое СМИ врало! Он всхлипнул. Паника, тремор и безысходность сдавили горло. Задыхаясь, он беззвучно плакал себе в ладони. Даже Птица не мог занять его тяжёлую голову, пробиться в его разум какой-нибудь яростной, отрезвляющей фразой. Птица хотел биться о запертую дверь и кричать, придумывать план побега, драться и убивать, чтобы вырваться на свободу! Серёжа, навзничь упавший на кровать, погибал под гнётом своих страхов. И не было никакой гарантии, что кто-то из них мог всё изменить.

В жизни счастье одно

Мне найти суждено,

И то счастье в сирени живет;

На зеленых ветвях,

На душистых кистях

Мое бедное счастье цветет.

-----

Е. Бекетова.

С. В. Рахманинов