Обещания

(Dry your eyes I won't tell your mother She won't ever discover The things you kept under the covers) Волков заходит в спальню. Усаживает Серёжу на кровать. Оба чувствуют себя немного на иголках, понимая, что опять будет. Они снова будут разговаривать и это будет больной разговор, спальня каждый раз приючивает их страхи и слёзы, высыхающие на футболке или подушке, всегда место сна становилось полем битвы. Потому что признать свои ошибки тяжело Об обещаниях можно многое сказать, в детдоме ещё Сережка ненавидел их получать, не то что давать. Обманутые желания, ложные надежды и прочая ересь ассоциировалась с этим, с тем что ему было недоступно. С возрастом он стал гибче, ловчее, птица не стеснялся льстить и выживал как мог. А Серёже только и оставалось свыкаться с новой политикой, обещать, зная что это пустые слова и ты не выполнишь. Так и жил, со временем растеряв всю важность обещаний и наверное даже значение слова. А Волков был его противоположностью, в детстве, да и в юношестве давал обещания направо и налево. Девушкам с которыми встречался, учителям, преподам, исполнял дай бог половину, но ради Разумовского жопу рвал и на этом спасибо, хоть для него обещания хранил и ценил. Армейка выбила всю спесь и мальчишескую дурость, дикость детдомовского, оставив почтение и уважение, пересмотрев своё отношение, хотя бы к своим обещаниям, понимая что они должны быть всегда верны себе. Смешно же получается да? — Нам надо поговорить, — тот шумно взглотнул, — ты опять устраиваешь то что и было. Забываешь что у нас с Валерой тоже своё мнение и мы часть команды, хотя бы я. — Да не забываю я, Волче, не нуди, — неуверенно ответил, будто сомневаясь в честен ли он хотя бы сам с собой, — я стал лучше держать контроль. — Твоя маниакальная фаза чуть не кончилась нашими жизнями и нашей репутацией, я же говорил, — Олег пытался пробраться под кожу, лишь бы хотя бы что-то на этот раз в головешке поменять. — Волков, не начинай, я знаю, что делаю, — перебил Разумовский, выпячивая руку перед Олегом. — Да послушай ты, Серый, — Волк уже переходил с раздражённого тона на молящий, чуть ли не слезливый, совсем не подходящий военному, — я себя псиной побитой чувствую возле тебя. Рядом стою, охраняю. Надо — убью, надо — умру, да только тяжело мне от качель твоих, то ты меня приласкаешь, я чувствую что я что-то значу, то ни во что не ставишь и я не знаю что делать, куда метаться, потому что в душе раздор, я бегаю, как белка в колесе, а сам спокойный как бык выгляжу. Но не так это, Серый, совсем не так. Разумовский ничего не говорит, смотрит немигающим взглядом, как будто тут он поломанная, потёртая не то что даже годами, а зубами собаки, с глазами пуговичками, кукла. Будто его всего обслюнявили, а потом голову оторвали, решили посмотреть что внутри и затем же обратно пришили. — Серый, хочешь себе пса — будет тебе пёс, самый верный, самый молчаливый, ты только не создавай это чувство будто я тебе важен, я устал, вот, — постучал кулаком по грудью, — тут уже всё колом встало, я за тебя волнуюсь, а ты плюнешь и пойдешь, будто нихуяшеньки и не было. Мы говорили уже, Серёж, что не надо так со мной, что я тоже хочу уважения, а не, — он обрисовал рукой в воздухе круг, всеми пальцами, не раздвигая, — вот это всё. Я не мастер речей толковать, признаюсь, но разве я итак непонятно выразился, что в прошлые разы, что сейчас? И смотрит же Волков, блять, совсем жалостливо, на душе кошки скребут. Знает что проебался, знает что обещал, что боится довериться тому, кто ему беспрекословно доверял, даже после пяти пуль. И не может, не делает шаги, а Волков тоже не железный. Не бросит, но хочет чтобы бросили, моментами так этого хочет, да только потом остепеняется, куда он без Серёжки, а Серёжка без него куда. У них уже это аксиома, не то что у других. А Разумовский, что речи вещать мастер, молчит как в рот воды набрал, и от этого становится ещё тошнее на сердце, даже слова не достоит будто. Понимает, что неправда, да не может по-другому думать, не обижаться. Взрослые люди же, а проводит разговоры как с маленьким, что ответственность за действия нужно нести, нельзя приручить и бросить. У Серёжи губы от стыда поджимаются, хриплый голос его убивает, будто не Олегу выстрелили пять пуль, а ему, ещё и шестую на добавку оставили. В горле пересохло, он чувствует себя таким беззащитным, и придавленным тяжёлым валуном вины. Они оба, но на Сергея без слез и смотреть тяжело было, как он себя корил. А когда опять разговор начинался, так он в словах путался и сбежать пытался. Работать. И хочет извиниться, наобещать, как Гречкину, Бехтееву, да всем этим парням вместе взятым, с три короба. Изменится, улучшить отношение, никогда так не сделает, всегда его слушать будет, больше никакой боли. Но не может. В такую ложь даже его преданный Волче не поверит. И Волков злится, потому что волнуется за Разумовского пуще прежнего, а тот молчит. В их паре молчанием "наказывал" далеко не Сергей, всегда находя слова обставляя собеседника. И молчание Сергея дало новые силы говорить, а не стесняться и уходить, прятаться по шкафам, молясь чтобы подкроватные монстры задохнулись в пыли. — Ты же знаешь я тебе и слова не говорил, пока нам жизнь не мила стала, потому что рвешься на рожон, думаешь и прятаться хорош, и не такая важная шишка, — Олег не трогает, не гладит, не успокаивает, лишь выпивает последние крохи смелости смотреть в глаза, — отвернешься от меня? Отделаешься деньгами или красивыми речами, как ото всех да. Дурак ты Серёжа, настоящий, сил моих нет. Сергей почувствовав нападение ощетинился, словно ёж, не извинился. Он просто сменил тему, на то что они оба упёртых барана и увел подальше со спальни. Внутри у обоих стояло недомолвка, но они просто ушли. Этот вечер снова забудется в памяти Серёжи и выжгется в мозгу Олега. Пора завязывать с монологами. Волков никогда не признается, что впервые испытал такое отвращение к этой ситуации и что их разговор прошёл хуже всех других. Никогда не признается, что почувствовал будто его чувства растоптали и сожгли в прах, но уже не руками Птицы, а того кого он знал почти всю жизнь. Казалось знал. (And please don't cry I am not your brother I am not your lover And there is nothing wrong)