Если он просто не любит

      Они молчат.       Серёжа, может, и не знает, что же тут произошло минуту назад.       Но Игорь… Игорь ведь даже не выглядел удивлённым. Он знал.       Понял, может, раньше Птицы, хохлившего рядом с ним перья с первой же встречи — той самой, когда Чумной Доктор только появился.       Когда Птица, прождав достаточно, отобрал тело Разумовского себе.       Он ведь и правда долго терпел. Всё просчитывал, анализировал, чтобы всё прошло идеально, чтобы Серёжа не понял, что он проснулся, высунул клюв…       Последней каплей было то, что Серёжа, того не желая сам признавать, подсознательно хотел решить проблему — наверняка гуманно, без пафосных взрывов и так далее.       Птица просто понял, что пора заявлять о себе.       Переписать программу там и программу тут ничего не стоило — с Разумовским все навыки он поровну делит. Серёжа может и понял бы что, но он не знал даже, что приглядеться надо.       А Птица… А Птица перестать думать не может о том, как же это так совпало, что Гром оказался в том же самом месте и в то же время.       В голове вертится и вертится это блядское «что если».       Потому что он всё ещё не понимает. Не может определить, боится ли Игорь, что он из-под контроля выйдет, или же действительно видит в нём личность?       Наверное, всё-таки да. Этакий петушиный чудила-террорист, портящий жизнь бедненькому и пушистому Серёженьке.       Странно, что даже Сергей в это верил, кажется.       Странно, больно, обидно.       Но не так сильно, как то, другое, что изнутри разъедает и путает мысли.       Игорь хочет, чтобы он никого не убивал? Ладненько. Птица может на секунду представить ту утопию, где бравые ряды полиционеров стерегут порядок и покой мирных жителей. Идиотски это всё выглядит, но — ладно! — это, вроде как, бартер.       Птице разрешено иногда занимать тело Сергея, если при этом никакими убийствами и никаким разбоем он помышлять не будет.       Так что Птица тратит это время — время, когда он свободен — на Игоря.       Пытается вызнать побольше об этом человеке: потому что он удивителен, он многогранен, он интересен. Птице не жаль отдавать ему всё своё время и присматривать так же, находясь вне тела. У Серёжи есть Олег, Серёжу итак защищают. Удивительно, как много времени ушло на то, чтобы осознать, что Волков не враг.       Много времени и Игорь.       Птица запоминает его привычки. Птица знает, что у метро шаверма невкусная. Птица знает, что начинает драку он с левой руки, отведя назад ногу для равновесия. Птица знает, что он винит себя в смерти близкого человека. Птица так же знает, как тщательно и кропотливо он выделяет время для изучения работы Юленьки, как он знает её любимые кафе, как он помнит дату рождения её матери, какие мягкие у неё волосы, как мило сопит во сне, как искренне отвечает Грому теми же чувствами.       Птица может думать лишь о том, что Пчёлкина вышла на Игоря только из-за Чумного Доктора.       С ним Игорь встретился раньше!       Птица сдерживает себя при разговорах, стараясь не уйти опять в монолог о чистке города — Игорь вполне серьёзно сказал, что ещё один такой, и они пойдут искать таблетки, которыми Рубинштейн пробовал его вырубать. Птица спрашивает о том, как Игорь поймал сегодняшних бандитов — следя за тем, чтобы выдерживать золотую опасную середину в своей ответной реакции: никакого азарта или предвкушения, никакого равнодушия.       Птица по пальцам считает, когда Игорь приезжает специально для того, чтобы поговорить с ним. Он, настороженный, проверял это сначала: не отдавал полностью контроль над телом Серёже, чтобы не прослушать чего важного, кружил возле секретничавших Волкова с Игорем, если такое случалось…       Но нет. Игорь действительно иногда приезжал просто так, а, коротко поболтав с Птицей, уезжал опять.       Словно проверял.       А вот что конкретно — вменяемость или просто скучал по старому знакомому — Птица понять никак не мог, ломая голову практически круглые сутки. Всё тщательно организованное внутри сознания перемешалось, повредились все файлы с планами о захвате мира. Нету их. Место отдано под картотеку эмоций Игоря.       Как он слегка изгибает левую бровь. Как запрокидывает на пару дюймов подбородок, косит глаза.       Как улыбается.       Птица с вымученной улыбкой слушает разговор, который опять заводится о прекрасной очаровательной Юле. Птица продолжает терпеть.       В памяти крутятся обрывки того, как Игорь спасал его. Его и Сергея и… И, ладно, Птица Сергеем действительно дорожит, но иногда представляет, что в теле этом находится только он сам. И эта мысль — эта фантазия — так зачаровывает, так одновременно с этим пугает, что Птица часами может крутить одну и ту же мысль во все стороны, бережно, любяще, внимательно разглядывая.       Тогда бы… Тогда бы Игорь вытащил его?       В груди теплилось нежное уверенное «да», пока разум пытался заявить, что «нет».       Птица, привыкший доверять уверенному рационализму, склонялся всё же к первому варианту. Это, на удивление, помогало разговаривать с Юлей. Та длинными заковыристыми спорами заставляла его иногда отключиться, но правда в том была, что Птица ей это просто позволял.       Потому что верил искренне: пускай Игорь знает твои любимые цветы — меня он готов будет вытащить из лап Рубинштейна.       Птица… продолжал уверять себя в том, что у них с Игорем другой уровень отношений. Какая-то девушка? Пф. Люди встречаются и расходятся — что ж теперь?       В любом случае, натянутая улыбка ощущается уже своей.       А может, дело в теле просто. В том, что оно не только птицевое. Что тело это ещё и Волков расцеловывает, нежничая с Серёжей. Получая мясной мешок с костями в распоряжение на целые выходные Птица долго стоит перед зеркалом без одежды. Проводит руками по всему телу. Представляет, что это… Это только его.       Это новое желание, на самом деле. Потому что впервые за всё своё существование хочется стать чем-то отдельным от Разумовского.       Он смывает любые запахи свежей мочалкой — что тоже было новым, своих вещей до этого он не имел, кроме костюма. Он долго и тщательно выбирал себе шампунь в магазине. Это… Это казалось важным. Пусть Серёжа и пахнет своей клубникой — у Птицы будет собственный запах.       Собственная кружка.       Собственный гардероб, может быть? Последнее придётся долго согласовывать с остальными — общая репутация и всё такое, — но он предвкушал: это того стоит.       Очень долго стоял перед зеркалом и после душа, полузакрыв глаза и втягивая в себя запах абрикоса полной грудью. Неловко улыбаясь. Криво и непривычно… искренне, наверное?       Он старается разговаривать со всеми, кто рискует к нему подойти. Юля учит его не дерзить прессе. Дима — понимать их третьего сожителя по телу и вовремя успокаивать. На долю Олега легла обязанность выявить у него все смертельные захваты и отучить от них. Птица с Олегом просто сошлись на том, что неплохо было бы от подобных отучить самого Волкова.       И Игорь… По мере того, как круг общения Птицы расширялся, тот, с довольным видом, отстранялся всё дальше. В обнимку с Юлей ходил, ей рассказывал, как прошёл его день, как преступников ловил сегодня, какие байки коллеги травили… Птица слышит это всё, пока рядом крутится, не имея возможности ни коснуться, ни окликнуть, насквозь проходя через всё материальное.       По факту-то, он знает всё ещё о жизни Игоря всё и даже больше.       Только рассказывают это не ему.       У Птицы с Серёжей хрупкое взаимопонимание. Додумываются оба до общего графика, не считая форс-мажоров. Птица не уточнял, что, помимо смертельной опасности для Серёжи, ещё форс-мажором-то им самим считается. Но вообще он надеется, что Игорь придёт.       Птице бы и на график ради этого было бы плевать.       Птица пахнет абрикосом и разглаживает несуществующие складки на фиолетовой яркой рубашке.       Игорь не пересказывает всё заново, ограничиваясь сухим «всё в порядке».       У Птицы наконец внутреннее «я» голову подняло, Птица отдельной личностью всеми вовлечёнными считается, у Птицы есть своё собственное мнение, которое он может выражать открыто, если это законам не противоречит. Птица свободен.       Птица задыхается.       Он смотрит на Игоря, пока нет никого рядом — он смотрит постоянно, но это сейчас им наконец-то повезло. Птица не уточнял на всякий случай, каковой будет политика всех соседей по телу и Олега на то, чтобы кто-то ещё с кем-то встречался. Птица считает это нюансами.       Маленькими проблемками, не такой первоочередной степени важности.       Когда они одни он целует его.       Просто нерешительно прижимается сухими губами к его и замирает.       Внутри болезненно колыхается, бьётся о рёбра с жутким рваным грохочущим звуком. Секунда. Другая. Он медленно отстраняется, не получая ответа — да он и так знал, что это невозможно, но… Надеялся что ли? Как в сказках. Как в сопливых розовых фантазиях жалких людей, что не видят и игнорируют жестокую реальность.       Надо же. И сам, кажется, таким становится. Человечным, чёрт побери! Чувствующим и… И по-прежнему никому не нужным.       Он пятится.       — Пернатый… — в глазах Игоря беспокойство и жалость — и ни капли удивления.       Он всегда знал.       Вероятно, пытался дать осторожную отмашку, намекнуть… Птица с трудом растягивает губы в подобии улыбки и шатается на нетвёрдых ногах.       — Ну. Зато ты не ответил мне из страха, что я разнесу всё. Это же хорошо?       Это плохо. Потому что сердце умоляет о продлении иллюзии, потому что кровоточит под градом вонзающихся в него осколков разбившихся сопливых фантазий. Потому что Птица просто хочет понять, что людишки испытывают, живущие в своём маленьком индивидуальном мирке.       Птица не может ничего сказать. Не может ничего сделать. Не может, сохранив лицо, гордо вылететь из комнаты. Не может выдавить из себя, что «это же была шутка, глупый, пожалуйста, только продолжай со мной говорить». Птица заметно слабеет — не нужно ему со всем этим дерьмом разбираться!       Он почти насильно выталкивает на передний план дезориентированного, настроившегося на долгий сон Серёжу, мечтая лишь спрятаться в глубине их общего сознания. Это же надо как вышло? Чтобы какой-то там Гром отнимал у него его же свободу? Вынуждал добровольно себя запереть?       Птица понимает отдалённо, что хочет скрыться, хочет не чувствовать — хочет иметь свою законную возможность с воем сидеть и раздирать себя на те жалкие лоскутки, которые все вокруг так долго и так старательно помогали ему сшивать в единое и потенциально прекрасное полотно.       Самым болезненным ударом оказалось то, что, прячась, он продолжает чувствовать.       Разумовский, сбитый этой неожиданной волной горя и боли, падает вперёд. Прямо на руки Игоря.