Пять кубиков внутривенно за пятнадцать минут до прелюдий

Доппио или же двойная порция эспрессо. Три покрытые медью монетки в монетнице. Неделя, двадцать одно евро, семь сложенных в треугольнички листочков с подписью «Доппио» размашистым почерком — ровно столько, чтобы запомнить и не напоминать об утреннем доппио. Синьор в вельветовом костюме и прямоугольных очках за столиком у окна подкуривает «Муратти». Синьор в белой рубашке и жаккардовом галстуке начинает утро в 7:00 за столиком у окна с сигареты и двойного шота. На вкус табачный, очень мягкий с деликатной сладостью и без «острых» углов. На лицо взрослый, далеко за сорок, с жёсткими морщинами на лбу и серой сединой, с резкими носогубными складками и тяжёлым подбородком. На фигуру обыкновенный, классический, не широкий, не узкий, не рельефный, рост выше среднего, пальцы короткие, ногти недоразвитые, фаланги покрыты волосами. Скучный. Примитивный. Проживает в многоквартирном доме в районе Париоли. Каждое утро спускается в кофейню за доппио, дважды в неделю по вечерам спускается в кофейню за фруктово-ягодным чаем в саше и кусочком Капрезе с ванильным соусом. Сладкоежка. Миндальный, без муки, с мягкой текстурой. — Ваш доппио, — ставлю полупрозрачную чашку с блюдцем на его столик. Бросаю быстрый взгляд на лицо в профиль. Синьора интересует утренний Париоли, а не бариста. — Хорошего дня. Ответом служит дым из приоткрытых губ и привычное поглаживание большим пальцем нижней от уголка до середины. Разговор по направлению вперёд не встречает сопротивления, не становится диалогом. Я разворачиваюсь на скарпинах и, прижимая поднос к животу, ухожу за прилавок. Он никогда не здоровается, никогда не прощается, никогда не благодарит за напиток и десерт. Никогда не разговаривает. Вначале мне казалось, он нездоров, но потом я увидела, как синьор в шерстяном костюме и прямоугольных очках в толстой оправе разговаривает с коллегой за столиком у окна. Я недостойна быстрого «спасибо» или «здравствуйте». Первый клиент завершает утренний ритуал. Тушит сигарету, выдыхает дым ртом, убирает в карман пиджака «Муратти» с зажигалкой, отставляет пустую чашку. Он двигается, как анаконда. Язык тела — шкура, пластичная, не сухая, плотная, с блеском. Ему не подходит писклявый или низкий голос. Последние полгода, наливая фруктово-ягодный чай и доппио, я стала чаще ловить себя на мысли, что голос — это подпись художника на картине, недостающий штрих перед шедевром и финальный вдох перед утоплением. Моё скромное «до свидания» не слышно под резиновыми подошвами светло-коричневых ботинок. Я забираю прозрачную чашку и не удивляюсь чаевым в виде окурка в пепельнице. Разумное решение снести ненужный бутик на нежилом этаже и поставить вместо манекенов стеклянные бутылки с топпингами и витрины со сладостями. Сладкий оргазм впрыснул в мозг антидот. Этого достаточно, чтобы в очередной раз вознести хвалу Святому Рафаэлю. За год я испробовал все позиции и всех барист. Травы и кофейные зёрна менялись из сезона в сезон, синьорины в юбках не задерживались за прилавком больше двух недель — мой напор приносит изнеможение. Восемь месяцев назад, ровно в 7:00 утра, со мной поздоровалась стажёрка: чёрные волосы на быструю руку убраны в пучок, две пряди свисают на виски, серые глаза подведены жирным слоем. Первым делом я заметил на витрине миндальный Капрезе, а уже потом золотой кулон в виде капли. Наоборот. Я отвёл глаза от декольте на торт. Этого достаточно, чтобы почувствовать тяжесть в паху второй раз за утро. Обойдёмся без кофе, зарядимся незапланированной мастурбацией в Мазерати. Третье «здравствуйте» на третий день стажировки дало понять, что синьорина задержится в кофейне надолго. Я не заговорю с ней, не затяну в непросветную похоть. Высоконравственный подлец. Нельзя портить всё подряд на своём пути. Ужасно неприлично в 49 лет иметь под черепной коробкой член. Спасибо, nonno, за любовь к женщинам, сладкому и сексу. Это нормально: считать меня больным. Отчасти правда — дефект голосовых связок, доброкачественная деформация. Я страдаю редко, другие — когда я развлекаюсь. Я пробуждаю в женщинах дикое желание, они отдают мне тела, чтобы заполнить ноющее бездумье. Я не разбираюсь в женщинах, когда скорпион пробирается по бёдрам к сердцу. Интенсивная, нестерпимая боль от уколов хвостом в гениталии. Желание порождает желание. Моё желание порабощает чужие рефлексы. Если я не получаю желаемое, запираюсь в квартире и мучаюсь лихорадкой под одеялом, впадаю в кому, просыпаюсь от конвульсий, пугаюсь паралича и умираю с расширенными зрачками. Скачок либидо схож с вращающимся в виске сверлом и скрученным в узел каменным членом. Я мастурбирую шесть часов подряд без перерыва, без сигареты, без кожи на ладонях, со сломанными от тахипноэ рёбрами, потому что синьорина за кофейным аппаратом меня возбуждает, потому что неправильно переводить влечение к ней на другую девку. Это нормально: считать меня непривлекательным. Спасибо, папа, спасибо, облысение в 40 лет. Прелюдия — пропаганда совокупления. Почему политический переворот не рассматривает сексуальные вопросы на первой стачке? Моя внешняя непривлекательность не помешает обменяться мнениями по разные стороны поверхности? Оказаться разделёнными — не так уж плохо, поверь. Оказаться сплетёнными — очень мокро, проверь. Предупреждаю, я балуюсь ляпалиссиадой ради забавы, но после дискуссии я пошалю с тобой — отказаться не имеешь права. Я говорю, ты слушаешь — такие правила. Постанывая, разожги моё тщеславие. Перестать думать о синьорине с золотым кулоном невозможно и неправильно. Мерзавец оставляет евро и зловредные окурки. Я изгибаю бровь под толстой оправой, когда она приносит мой заказ, и отвожу глаза под очками, когда она целится в меня двумя серебряными пулями небольшого калибра под густыми ресницами. Ты утолишь любопытство, когда твои пули начнут «кувыркаться» в моём теле, но страшных повреждений я не боюсь — вынесу твой взгляд, как ты мой. Дальше по списку. Побуждение. За полгода ты не вывела меня на разговор, не выведешь и за две секунды, выплеснув ярость и обиду. Ставка на юный возраст синьорины и заинтригованность синьора. Ты будешь грязной, как песок под дождём. Прости, я не заговорю с тобой. Поднимусь в квартиру и запрусь в царстве мастурбации в воспоминаниях о тебе. Сегодня ночью у бога Эрота в руках мой член на шесть часов до рассвета. Я отставляю тарелку с размазанными рикоттой и шоколадным бисквитом. На дисплее семёрка и два нуля. Рабочий день закончен, кофейня закрывается. Я поднимаю глаза, потому что ты раздеваешься. Красиво. Белая блузка обнажает загорелую кожу. Ты встала у зеркала и не задвинула штору, чтобы я тебя видел. Мои евро — медь на языке, твоя спина — остывающий под луной пляж острова Капри. Сглатываю тёплые песчинки, веду за руку на север в Голубой грот. Без касаний. Говорю: «За мной», и ты идёшь босиком, но ещё в юбке. Поворачиваешься боком, в зеркале ищешь моё участие. Оно там, я скрываю его бровями и толстой оправой. Мучаюсь от болезненной ломки в паху. Бог Эрот тянет за круглый конец двенадцатисантиметровую верёвку. Литр крови в одном-единственном и неповторимом органе. Я ношу боксеры — они хорошо прижимают, они плотные, они не пропускают. Сдвигаю ноги, колено на колено, под ширинкой бомба. Меньше десяти секунд до взрыва. Синьорина закрывает штору повернувшись ко мне передом. Я не смотрел на тебя, но ты чувствовала мой взгляд. Обманула, провела. Я не ведусь на внешность, но под блузкой ты красива. Моё почтение. Забираю пачку сигарет с зажигалкой и не прощаясь иду к лифтам. Королевская кобра затягивает шею. Глубокий выдох, как лопнуть воздушный шарик. Пока лифт спускается на первый этаж, густая смазка вытекает из-под боксеров. Синьор Энио Менис двигает ко мне тонкую папку: — Официальная информация и фотографии. Я открываю первую страницу, не отрываясь от поедания шоколадного торта с карамельной прослойкой. Рост ниже среднего, телосложение худощавое, брюнет, высокий лоб, зелёно-карие глаза, крючковатый нос. Улыбчивый. На всех фотографиях улыбается, на всех фотографиях в одной одежде. Родился в 1927-м, умер в 1966-м. — Это секс панна-котты и тирамису, — Энио облизывает ложку от лакричного парфе с ягодным соусом. — Ничего вкуснее не ел. Ты не говорил, что у тебя в доме лучшая кофейня Рима! — Энио встречается взглядами с синьориной у прилавка. — Кудесница! Я буду к Вам приходить за лакричным парфе! — Я рада, что Вам понравилось, синьор, — она улыбается. Я не вижу её улыбки из-за напечатанных букв, но знаю, что она улыбается комплиментам. — У неё есть парень, не знаешь? — Энио запивает парфе чёрным чаем. — Как её зовут? Забыл имя на бейджике. — Лучия, — листаю страницы. Не удивляюсь, что знаю её имя, мне приятно произносить её имя — пускай и не излюбленным тембром. — Прекраснее Лучии Бозе, — Энио расслабляется в кресле. — Не сомневаюсь, Феллини спрятал фильм про сексуальную работницу кофейни. — Расскажи неофициальную информацию, — отодвигаю от себя папку, облокачиваюсь на подлокотник кресла. Достаточно разговоров о Лучии. Она не светлая и не сияющая. Она — воительница с палочкой корицы. Размышления о Лучии заводят. Энио Менис — инспектор в отставке. Шесть лет назад воспользовался ситуацией, воспользовался положением, убил предполагаемого насильника синьорин. Откупился от суда, сдал оружие, открыл частные уроки по криминалистике. — По официальной информации Джованни Ломбарди умер в Юзесе — что во Франции — из-за остановки сердца. Вот так представь, физически здоровый тридцатидевятилетний мужчина умирает от банальной остановки сердца, — Энио разводит руки. — По неофициальной информации от медсестёр пациент Д. Ломбарди — дословно — «умер от тоски». Смерть была быстрой и безболезненной, но путь к ней пролегал сквозь терзания совести, слёзы и фальшивые улыбочки, — Энио стучит пальцем по фотографии Джованни. — И по кому же он тосковал? — подкуриваю сигарету. — По отцу, по матери. — Я не верю. В 39 лет плакать по матери и отцу? — Тело его отца так и не нашли, зато нашли татуировку со спины на кресле фрау Кох в Майданеке. Понимаешь, да? Кресло сшили из Массимо Ломбарди. Фрау Кох тёрлась нацистской попкой по неаполитанцу. С 1938-о мать Джованни не отходила от окна в надежде не проглядеть любимого Массимо, а он не возвращался, он не вернулся, потому что, судя по спискам, был казнён в 1942-м. — Энио, меня не интересует плаксивая история синьора Массимо Ломбарди. Джованни, — стучу по подлокотнику, затягиваюсь сигаретой. — Джованни девятнадцать лет просидел в психушке, — склоняюсь вперёд. — Он оставил наследника? — Он ушёл в психушку добровольно после смерти матери, — задумчиво произносит, засматриваясь на белый чайник. — В 45-м, после обнародования списков убитых заключённых, его мать… — Энио, — прерываю. — Я спрашиваю не о матери Джованни, а о ребёнке Джованни. — Нет никаких данных, — он подливает себе чай. — В психушке мужское и женское отделение, общие терапии, пациенты пересекаются. Джованни закрутил роман с умалишённой? Сомневаюсь, но, — Энио поворачивает страницу с фотографией, — чёрт его знает, Диего. Такой обаяшка! Психи хотят любви? Даже если он заделал ребёночка, такие вещи сразу же пресекаются. Жестокими методами, если ты понимаешь, о чём я. — Твоя работа не закончена, — тушу сигарету в пепельнице. — Мне необходимо доказательство, что у Джованни Ломбарди… — кобра ползёт по гортани. Дикий кашель выбивает зубы. Закрываю рот ладонью, напрягаю плечи. — Да что ты? — Энио подрывается с места и стучит по спине. — Дым не в то горло попал? Ты заболел? Что за приступ рвоты лёгких? Сложно держать ровный тембр, сложно не соблазнять мужчину. Порок распространяется на оба пола. Внимание женщин привычно, буйные глаза мужчин не привлекают. Энио не поддавался соблазну, я умело фальсифицировал баритон. Узлы Зингера на голосовых связках воспалились — отсюда мокрый кашель. Если сейчас я не прокашляюсь и не расслаблю горло, Энио изнасилует меня на глазах синьорины у кофейного аппарата. — Живой? — он двигает ко мне свою чашку. Киваю. — Попей. Ты кашляешь, как блюющий кот! Фу! — кривит губы. — Я раньше не замечал такого за тобой. Может, поменьше курить? — Миндалины, — вру после глотка, — воспалились, — выше на два деления, расцепить связки — зафиксировать, восстановить дыхание: выдох-пауза-вдох, опустить на одно деление. Пауза. Второй глоток. Смакуй. Выдохни. Побудь некоторое время слабым и невнятным. — Не хочу вырезать, а доктора настаивают. — На твоём месте я бы вырезал, — Энио возвращается в кресло напротив. — Вдруг однажды выплюнешь моток шерсти. — С какого места у меня шерсть в горле? — вскидываю брови над оправой. — С головы. Почему ты вцепился в Ломбарди? Зачем он тебе? — Вернуть должок, — вытираю влажные губы салфеткой. — Поблагодарить внука Ломбарди за предка. Массимо поставил моего деда на протезы и познакомил с будущей бабкой. Чистая вежливость. А также Массимо в паре с Маэстро лишили деда ног, славы и любви. Непременно, вернуть должок. Свести счёты. «Попробуйте лакричное парфе. Не пожалеете», — сказала я синьору в приталенной жилетке с перекинутым через руку плащом. Типичный сицилиец: жирные волосы, голубые глаза, обожжённая солнцем кожа. «Мне — парфе, а моему другу… сейчас узнаем», — он позвонил «другу» и заказал «другу» шоколадный торт с карамельной прослойкой и гибискусово-мятно-ромашковый чай. Только один жилец многоквартирного дома закажет насыщенный торт и кисловато-сладковатый напиток. «Друг» оказался им. Приветствие в виде объятий и поцелуев в щёки. Признание «красавец» звонким голосом с хрипотцой на улыбке синьора в приталенной жилетке. Удобно быть «другом», чтобы сделать заказ, в очередной раз со мной не заговорив. С другом странно не разговаривать, поэтому два синьора за столиком у окна беседуют, запивают сладости чаем, курят. От меня до них меньше десяти метров. Слабо различаю слова сицилийца, не слышу голоса постояльца. Он говорит тихо, когда он говорит, на лице двигаются только губы. Когда я говорю, у меня подёргивается нос, когда я говорю, у меня напрягаются щёки. Когда он заканчивает говорить, он кашляет. Внезапный рвотный позыв отвлекает меня упаковывать кусочек коржа с печеньем и пудрой. Кашель, как и смех, легко перечёркивает отношение к человеку. Я бы не хотела повторно слышать, как кашляет синьор в хлопковой водолазке и шерстяном костюме. Дискомфорт не отрекается от привычек. Любимый шоколад, любимая сигарета. Пепельницу двух синьоров за столиком у окна выкинет Джина, моя сменщица, потому что счётчик пробил конец смены. — Синьорина, Вы нас покидаете, — расстраивается сицилиец. — А как же лакричное парфе с собой? Не упакуете? Я задерживаюсь. Без формы сицилиец узнаёт во мне бариста. Сицилиец узнал меня в тёмном плаще и джинсах, а постоялец в прямоугольных очках не оторвал взгляда от проезжающих за окном машин. — Приходите завтра, завтра упакую. Завтра у меня смена до вечера, сегодня до обеда. — Обязательно приду, — улыбается он. — Но сегодня мне придётся Вам изменить с Вашей… эм, — смотрит на приветливую Джину за прилавком, — подругой. — Я не ревнивая. Жду завтра, — подмигиваю. — До свидания, — прощаюсь с Джиной. — До свидания, — прощаюсь с сицилийцем в приталенной жилетке. — Чао, милая, — он машет пальцами в воздухе. — До свидания, — прощаюсь с тем, кто со мной никогда не прощается. Бессмысленно. Бессмысленно биться в бетонную дверь мягким мыском. Бессмысленно искать встречи в неосвещённом переулке в три ночи. Бессмысленно водорослям привлечь акулу. Сжимаю ручки сумочки и устремляюсь к стеклянным дверям. Бессмысленно быть вежливой с тем, кому на тебя плевать. Не бессмысленно оборачиваться, потому что он отворачивается от окна. Не бессмысленно раздеваться перед зеркалом, не завесив штору, потому что он пожирает взглядом мою спину и отражение. С грохотом кладу ладони на столик. Громкий звук воспринимается ярче выпрыгнувшей тени. — Я работаю здесь девять месяцев, а Вы никогда не отвечаете на приветствие. По-Вашему, я не существую? — вглядываюсь в лицо. Ты будешь смотреть мне в глаза до тех пор, пока я смотрю тебе в глаза. Не переживай, это не продлится вечно, достаточно пары секунд, чтобы запомнить карий цвет радужки. Мой внезапный выпад раскрыл в удивлении рот твоего друга, любителя лакричного парфе, и сжал в тонкую полоску твои губы. Ты не посмеешь прожечь взглядом мою спину, когда я уйду, но ты не откажешь себе в проверке — к кому я ушла от тебя, кому я посвящу день, и кто забрал меня у тебя вечером. — Привет! — прыгает с объятиями Тонино, мой друг со школы и не более. Почти. — Привет, — обнимаю его, прячась от окон кофейни в чёрном пальто. — Корж в сумке, — подхожу к машине. — Обожаю тебя! Что чувствуешь, когда я задерживаюсь, прежде чем сесть в машину? Ты не единственный в моей жизни, но ты единственный неразгаданный. Смотришь неотрывно, не напрягаешь губы, не ешь, не пьёшь, не куришь, не замечаешь друга в приталенной жилетке, мечтающем о повторном лакричном парфе. Я вызываю грусть, девять месяцев ты скрывал от меня грусть в карих глазах. Смотри и запоминай: сейчас я уеду и завтра утром обменяю три монетки на доппио. Встречаемся в 7:00 на нашем месте. Не кашляй. Энио разочаровался в Лучии. Пригласил на свидание, запорол его мальчишескими приставаниями в парке, отпугнул привлекательную синьорину. Рад ли я? Да. Я хорошо дружу с Энио, но не намерен видеть их отношения и слышать подробности половой жизни. В воскресенье в два часа иду обедать в небольшой ресторан «Бакаро». Любуюсь улицей Рю де ла Рокет, насыщаюсь пастой с королевскими креветками и трюфельным маслом и бокалом просеко. Была б моя воля я бы ел на завтрак, обед и ужин торты, пирожные и конфеты. Не хватало к сатириазису добавить диабет. Умереть, задыхаясь под ванильно-вагинальным оргазмом — звучит провокационно. Попробуем? Толкаю стеклянную дверь многоквартирного дома, уверенным шагом двигаюсь к витринам и прилавку. По выходным она работает с обеда до вечера последние две недели. Посвящает утро мужчине на чёрном Фиате. По выходным я не заказываю доппио, жду понедельника и Лучию. Просовываю три пальца между первой и второй пуговицами вельветового пиджака, расстёгиваю нижнюю. Язык тела — самый сложный из существующих. Словарей так много, на любой вкус, но трактовок жестов так мало, так однообразно. Мы переводим людей на свой лад — хотим, чтобы они означали наши желания. Она следит за мной, её территория — по ту сторону прилавка. Разделение. Кто из нас бык, а кто — тореадор? Я присаживаюсь на барный стул с невысокой спинкой. Губы Лучии твердеют в улыбке, в суженных зрачках азарт. Расслабляю шею и дважды моргаю. Узлы Зингера не воспалены. Безмятежному знакомству подходит спокойствие и самоконтроль. Когда я начну говорить, Лучию вскружит дурманящее наслаждение. Когда я закончу говорить, по нашим бёдрам потечёт смазка. — Возможно, сидя перед Вами, я рискую, как никогда в жизни не рисковал. Выше всех ожиданий. Учёные утверждают, что женщин привлекают низкие тембры и уверенные интонации. Синьор в прямоугольных очках и хлопковой водолазке обладает специфической тембровой окраской — я бы смешала в палитре красный, чёрный и розовый. Не знаю, что получится, но у него получилось прельстить меня одной фразой. А он всё такой же непривлекательный: немолодой, с мелкими морщинами-рубцами на подбородке, с глубокой ложбинкой под носом, с плешью, с широкими бровями. Закроешь глаза, представишь двадцатипятилетнего Валерио Фолья Манцилло. Не хочу закрывать глаза и видеть горячего итальянца. Он не сравнится с тем, кто засчитывает мою улыбку в пользу удачного знакомства. Удостоверяюсь в нежности кожи на предплечье, слабо надавливаю на выпуклую вену на сгибе. Начнём с одного кубика. Миллилитр побуждения и лёгкие слуховые галлюцинации. Концепция искушения. Фантазии задают вопросы. — Вы сублимируете? — слышится как: «Вы мастурбируете?» — Нет, а Вы? — Да. Часто. Каждый день. Долго. Стал чаще сублимировать последние девять месяцев. Догадываетесь, в чём причина? — слышится как: «Сюда. Достаточно быть безучастной. Взаимовыгодный обмен. Предупреждаю, это надолго. Наше общение прерывалось моими регрессами, но пришла пора предложить деликатесы. Беспричинно отказывать, скрывая под полоской танга покорную рабыню». Обольщение — такой же бизнес, как продажа лимонада летом. Индивидуальная форма в постели тет-а-тет, коллективная с двумя снизу и одной сверху, с полным комплектом услуг и дополнительной трубочкой под напиток, в сет-лист корпоративной формы входят затяжные спиртовые поцелуи и стимуляции с привкусом мартини на гениталиях. Я бы выбрал третью форму, но мне известно твоё лицо — запомнил на десятилетия вперёд — а стимуляцию заменил бы на пенетрацию языком. До набухания клитора, до судорог в пальцах ног, до сокращения мышц пресса, до покраснения половых губ. Как это развратно: раздвигать ноги перед моим ртом. Пауза. Уверенный тон ассоциируется с умом и успешностью. Сколько женщин утолило прихоть? Не счесть. Два секса в день — привычная норма, как приём таблеток с интервалом в двенадцать часов. Следующий кубик в пульсирующую вену. Расслабить подбородок — воздух будет свободно выходить, обеспечивая низкое звучание. Спинка стула помогает сидеть с ровным корпусом. Диафрагма не зажимается, воздуха на вдохе достаточно. Дышать не грудной клеткой, а животом. Следуй правилу: понижай интонацию к концу фразы, выдерживай паузу между словами на сорок восемь сотых секунды и говори не более ста слов в минуту. Пустой шприц на пустом прилавке. Этого достаточно, чтобы потерять рассудок. Пока он тихо дышит, я медленно покрываюсь испариной. — Вам нравится сладкое? — слышится как: «Ваше состояние шаткое». — Что? Нет. — Вы сказали: нет? — слышится как: «От Вашего ответа я полураздет». — Зачем работаете в кофейне, если не любите сладкое? — слышится как: «Вы краснеете, простите, моя концепция своеобразная». Опираюсь о прилавок, чтобы не рухнуть. Противное тягучее ощущение внизу живота. Мокро под шеей, липкий треугольник над ключицами, как фон отяжелевшей золотой цепочки. От белых костяшек на кисти ползут синюшные вены. Из сгиба на локте выглядывает усик таракана или жало муравья. Грубость короткими пальцами тянет за скальп. Метки жёсткого секса — синяки на ягодицах, следы зубов на губах и разрывы сосудов на запястьях. В сумочке запасные телесные колготки, в тестостероновом Риме пора носить с собой второе нижнее бельё. На низком финише фразы в ушном проходе тлеет сигаретный окурок. Во время паузы между словами капли горячей влаги оставляют бледные пятна ниже колен. — Чай или кофе? — слышится как: «Катастрофически близко к катастрофе». — Мой голос проникает под кожу? — слышится как: «Ты течёшь. Не строй из себя святошу». — Непослушание свойственно многим. Это личное, — слышится как: «Не скрещивай ноги. Это лишнее». — Что… что Вы сказали? — встряхиваю головой, прогоняя остаток воздержания. — Это не предел, — слышится как: «Бергамот или каркаде?» — Я пью чай с апельсином и яблоком. — Смазка со вкусом фруктов. Обойдёмся без лубриканта, — слышится как: «Я мог бы стать хорошим супругом, если бы перестал быть франтом». Достаточно. Она изнеможена ожиданием, зрачки расширены в предчувствии совокупления. Прелюдия прошла успешно. Она смазана вагинальными секрециями, я твёрдый на сто двадцать процентов. Предательски неудобно соблазнять привлекательную синьорину и при этом сдерживаться. — Завтра воскресенье, — произношу быстро на вдохе, — завтра работаете в вечернюю смену. — А Вы запомнили, — Лучия опускает плечи, влажная кожа на скулах сушится, губы не нащупывают поцелуи. — Всё-таки следите за мной. — Когда я Вас не увидел утром в субботу две недели назад, подумал, что старый бутик возвращается на нежилой этаж. — Расстроились? — отходит протереть чистый стакан и вспотевшие ладони. — Во вторник у меня испортилась рубашка. Я впервые за девять месяцев расстроился кофейне на нежилом этаже. Не составите компанию завтра днём за походом в «Массимо Дутти»? — Помочь выбрать рубашку? — она возвращается за прилавок, ставит руки на поверхность. Этими руками она упрётся в грудь, когда я буду спереди, и не упрётся, когда буду сзади. Монетница пахнет моей медью. — Да. — Извините, — Лучия отводит взгляд. — У меня дела в полдень. — Можем после полудня до начала смены. — У меня дела с полудня до начала смены. — А-а. Чёрный Фиат? — изламываю бровь. — Дурной тон — пропускать занятия по вождению, — ухмыляется. — Я хочу научиться водить, а не купить экзамены. — Инструктор? — подставляю ухо, чтобы услышать правильный ответ. — Я свободна, синьор, — она облокачивается на прилавок, золотая капля на цепочке ложится поверх пуговиц. — Вы же сказали, у Вас дела, — сажусь вполоборота нога на ногу. В паху коварно тесно, внизу живота адски горячо. — Но до полудня я свободна, — она коварная, как блестящая головка члена, упирающаяся в резинку. — Напомнить, как меня зовут? — Я запомнил, не жалуюсь на память. — А Вы? Синьор? — Моя фамилия Вас рассмешит, поэтому остановимся на «синьор Диего». — Запомнить просто, как Ваше пристрастие к шоколадным тортам. — Это моя визитная карточка, — встаю со стула, — как Ваши нелепые пряди и неаккуратный пучок. До встречи завтра в десять утра у кофейни, если не передумаете. Она не передумает, не откажется от предложенного шанса побыть со мной плечом к плечу. А я откажусь, потому что в течение года принимаю мефедрон каждое последнее воскресенье месяца ровно в девять утра. Я не считаю себя наркоманом, но у меня есть проблемы с наркотиками. Сейчас я впервые отступаю от правила. Пять кубиков мефедрона внутривенно за пятнадцать минут до прелюдий. Этого достаточно, чтобы с закатанным рукавом и жгутом откинуться спиной на кровать и дождаться неконтролируемой сексуальной разрядки. Через пятнадцать минут с вновь нахлынувшей неудовлетворённостью справятся руки. И так шесть часов подряд без перерыва, без сигарет, без кожи на ладонях, со сломанными от тахипноэ рёбрами, потому что Лучия за кофейным аппаратом меня возбуждает, потому что неправильно полигамному синьору приковывать к батарее красивую синьорину ради собственного удовольствия, что по совместительству является сексуальным убийством. — Я прав, Клея? Она не дышит два дня, она перестала разговаривать со мной три недели назад. Я открылся Лучии, дело за малым. Двое в примерочной, мои стоны над ухом, её скулёж царапает ногтями плечи. Смазки так много, что хватает на анальное отверстие и четыре пальца. Она умоляет меня сменить их на член, но я не повинуюсь и не убираю руку, когда ноги скрещиваются. Не перехожу на секс в примерочной, потому что после секса со мной Лучия никогда не захочет меня видеть. Сперма на боксерах не высыхает. Лучии нет в моей постели и никогда не будет. Наутро Лучия не просыпается от боли в костях и жжения в промежности. Я один в три часа дня под мефедроном. — Брависсимо. Вот мой самый страшный секрет. И не единственный.