Ты — отражение?

      Серый Город дышит пылью, нажирается страхом и безнадёжностью, никогда не спит, пребывая постоянно в полусонном бреду. Выдыхает он гарь, что коптит бетонные стены бараков и небосвод, его извечное зеркало. Смеётся он последними вскриками, плачет безумным пожаром, которым горят ярко и недолго. Серый Город болен, отчего порождает лишь трупы из своей утробы. Свои творения он ненавидит. Душит и режет, давит и перемалывает, сжигает на кострах и развевает золу серым снегом. Город ни во что не верит и ни на что не надеется. Была бы его воля, он бы предпочёл быть погребённым под тысячами литрами крови, разлитой на поле брани бесконечной войны…       Раз — шаг, два — шаг. Я чуть пригнула костлявые ноги в коленях. Прыжок. Лужа хлюпнула и брызги разлетелись во все стороны, сколько-то капель попало на прохожих — они не заметили (может оттого что и без этого были грязными?). Я звонко рассмеялась. Мне эти брызги напоминали редкие взрывы фейерверков вверху. Это чудесное волшебство, когда краски оживают и резвятся на небе, словно сказочные звери, окрашивая его в такие яркие и красивые цвета, что застилают его обычный серый фон. Поток людей обходил меня торопливо и безразлично, будто не замечая той красоты, которую можно увидеть в брызгах обыкновенной лужи. Я попыталась даже потянуть несколько рукавов у моих одногодок, но они резко дернулись — я чуть не упала. Когда же они увидели меня, на лицах у них отобразилось отвращение — то самое… Я закрыла лицо, мне всегда казалось, что если я их не вижу, то и они меня. По щеке стекла слеза, быстро слившись с каплей дождя. Я убрала ладонь — они ушли. А небо стало ещё чернее — видно скоро начнёт снова оплакивать ненавистный ей Город, своё нерадивое дитя.       Раз — шаг, два — шаг, три — шаг. Лужа. Я посмотрела в неё. Она была мутной, чёрной, отливала какой-то маслянистой жидкостью.                   Мерзость… В ней отражалась я. Худое лицо, в котором можно было пересчитать все кости, большие глаза карего цвета, безобразные непричёсанные волосы. Я выглядела беспокойно-весёлой, даже в луже было видно, как я мелко подрагивала. В ней почти что не отражалось пальто, которое было мне на три размера больше. Я его потрогала. Полно дыр и заплат, а ткань настолько износилась, что потяни чуть с силой за любой край — так он и оторвётся. Зато розовые сапожки выглядели прекрасно. Они блестели даже в этой грязной луже. Сапоги тоже были ужасно мне велики, но меня это не огорчало, ведь с ними была любая лужа нипочём.       Они мне были подарком от Серого Города. Не случайно же они попались мне на глаза в одном из мусорных баков подле моего дома? Прыжок. Опять моя маленькая радость, опять фейерверк в честь меня, моего дня рождения. Кто-то толкнул меня, и я упала прямиком в лужу. Как же мне стало обидно и промозгло от этой воды — хотелось плакать. Я поднялась — вся мокрая, склизкая, я стала ещё ужаснее, чем выглядело моё отражение в луже. Человек заметил это, хотел было подойти и извиниться, но я закрыла лицо руками. «Ты меня не видишь, меня нет». Долгие секунды ожидания. Я стала потихоньку разлеплять пальцы — боязливо, словно самый трусливый кролик на свете. Наконец я убрала ладони — никого не было.       Раз — шаг, два — шаг, три — шаг. Лужа. Прыжок. Сознание помутилось. В ушах зазвенело, а сердечко забилось часто-часто. Я вскрикнула, ведь в луже отражалась совсем не я, а какое-то чудовище из сказок, что перед сном рассказывала мама. Жирное, волосатое, кривое-прекривое, серо-белое, горбатое и неуклюжее. Оно улыбалось мне из лужи в тот миг, пока я летела в его раскрывающуюся пасть. Это, наверно, самое злое и ненасытное чудовище, которое может быть. У него нет предела для аппетита — пожирает оно бесконечно долго, пока не разрывается на куски переполненный живот. Я опять упала и заплакала. Я не испугалась чудовища — давно уже к нему привыкла, меня испугала внезапная мысль о том, что я с ним имею сходство. «Зачем же я вспомнила?». Мой желудок заурчал, его пронзило болью. «Подожди, милый, ещё чуть-чуть и мы пойдём спать, и ты позабудешь про свою боль». Внезапно, из бесцельно спешащей толпы показался человек — мне подал руку прохожий. Пелена сумрака и неуёмных мыслей покинула меня до поры до времени.       Он меня удивил.       — Ты в порядке? Не заблудилась?       Дядька и вправду хотел мне добра, я видела это по глазам. На его пальце блестело обручальное кольцо. Я закрыла лицо. «Вдруг он прозреет, как и я, и увидит во мне чудовище?»       — Эй, ты плачешь? Отчего ты плачешь? Давай пойдём в полицию, там отыщут твоих родителей и всё станет хорошо.       Я открыла лицо. Он не исчез.       «Прохожий меня до сих пор видит».       — Нет, не стоит… Я не потерялась… Я пока гуляю, ведь мама сегодня не в настроении…       — Вот как, — задумался человек,       — А почему так?       — Болеет…       «Выметайся отсюда, вонь, грязь! Я слышу твои шаги по ночам — ты крадешься?! Я вижу блеск стали — ты хочешь попить крови?! Я слышу шёпот — ты молишься им?! Я слышу скрежет ломающихся ногтей — ты хочешь выцарапать своё вечноголодное нутро?! Пошло отсюда, дитя сатанинское!»       — Понятно…       Живот жалобно запел, а я смутилась. Прохожий всё тряс своей рукой. Я её приняла.       — Ой, да ты голодна?       — Ну, так… Немного…       «Опять твой рот белый, мелкая дрянь! Опять ободрала все стены, всю штукатурку пожрала…»       — Вот, держи, — он вытянул мне из пакета плавленый сырок.       Он был проглочен мгновенно.       — Ого, — сказал прохожий, почесав затылок, и протянул мне ещё пять штук, — Больше — нема, — он печально развёл руками.       С ними я возилась чуть больше. Мы отошли к скамейке. На неё мы, конечно, не сели.       — Может тебе стоит погулять на детской площадке?       — Нет, там не интересно и всё сломано.       Хотелось, чтобы этот дядька отстал, не портил моё веселие. Чем дольше он со мной говорил, тем хуже становилось моё настроение. Он напомнил мне про болезнь матери и про то, почему я здесь оказалась. Все хотят испортить мой праздник!       «Жрать хочешь, ненасытная?! Ноешь, стонешь? Я тоже хочу! Ты всё пожрало, Прожорище, чуть ли кости мои не гложешь теперь, иди и ищи еду!»       Живот буркнул.       Этот человек покормил меня. По всем законам морали я должна была его отблагодарить, но… Он принёс мне только страдания. Прохожий не утолил мою жажду, он её раззадорил. Даже сырое мясо, которое только и осталось в его пакете, заставляло непроизвольно течь слюну. Как же я хочу есть…       — Всё равно лучше быть там, чем прыгать по лужам. Лужи ведь бывают бездонные.       — Бездонные? — удивлённо уточнила я.       — Именно, никто не знает, где они кончаются и кончаются ли вообще. Многие в них пропадают.       — И там нет никого, никто тебя не видит?       — Хм… Ну, наверно, но факт в том, что туда можно провалиться и не выплыть. Там плохо и жутко. Любая лужа может оказаться такой вот опасной, посему по ним лучше не прыгать.       Пакет прохожего манил. Я умом понимала, что не смогу наестся вдоволь тем, что там было, но… Доводы разума слабо на меня действовали. Я старалась отвлечься. «Еда нужна маме, не мне…»       — А что там, на дне лужи?       — Да, какая разнится? Ничего интересного — муть, да пустота. «Пустота», — отозвалось эхом в голове. Я чуть опять не упала в обморок. Возможно, прохожий сиё заметил.       — Всё-таки мне до сих пор неспокойно за тебя.       «Вали! Вали отсюда!», — хотелось закричать на него.       — У тебя точно хорошие родители? Тебя не обижают, хорошо кормят?       — Да, всё в порядке. Мама всегда говорит, что она хорошая, что ей не повезло только с дочерью.       «Скройся с глаз моих! Мне плохо от твоего вида. На тебе чёрные пятна. Ты больна скверной…»       Почему же он не уходит? Почему ему не стало ещё плохо от моего вида, как всем вокруг? Дядька поставил мешок с продуктами на скамейку. Устал держать, да и к тому же хочет продолжать беседу ещё долго.       — Ладно, я не буду прыгать по лужам, но тогда сыграйте со мной в прятки.       Он согласился сыграть в этом сквере.       — Пакет-то оставьте под скамейкой, — его там никто не найдёт — а то мешаться будет. Я быстро бегаю.       Человек без промедления сделал так.       «Даже и толики сомнения не закралось, он мне верит» Мне его становилось немного жаль, но между ним и мамой мне хотелось выбрать маму, ведь её болезнь от голода. Все болезни на самом деле от голода, а еда — лекарство.             Главное не быть Прожорищем, не сожрать всё. Хотя лучше вообще ничего не есть, а отдать маме пакет целиком. Может, ей станет лучше хотя бы на один день? Он начал считать. Я чуть выждала и рванула в сторону скамейки. Я взяла пакет и побежала. Когда я была уже далеко, обернулась на миг, но мне его хватило.       На лице дядьки я предполагала увидеть множество разных эмоций. Гнева, злобы, недоумения — этого я ожидала, но никак не слёз. Было странно видеть такого большого и сильного взрослого в слезах, это не было моим помутнением рассудка, это было явью. Я споткнулась и упала — в третий раз.                         Почувствовала кожей асфальт. Защипало. «Штаны порвала», — подумала я горько, а спина отозвалась фантомной болью.       Я обернулась назад и увидела его. Сразу же я сорвалась с места, услышав его крик.       — Стой, я не в обиде! Давай разберёмся со всем с полицией, я всех накажу, кто сделал это с тобой…       Глупый дядька. Такой взрослый, но глупый. Нет той силы, которая бы смогла наказать Серый Город.       Я бежала и бежала, не разбирая дороги из-за мокрых глаз. Когда я выдохлась, а моя голова начала страшно гудеть, то я увидела, что пакет оказался порван, он был пустым.

***

      — С днём рождения меня… С днём рождения меня…       Раз — шаг, два — шаг, три — шаг — размеренно, под ритм песни.             Прыжок.       *Бултых! *       Лужа маленькая. Опять. Лишь чуть выше подошвы.       Ещё сколько-то шагов. Прыжок. И снова.       Бесспорно, фейерверк радовал, но вот то, чего я искала, не находилось.       «Ты — Прожорище, меня объедаешь…»       «Ну, пожалуйста, последний подарок, смилуйся, Серый Город!», — просила я про себя, а из губ то и дело слышалась песенка для меня. Я представляла, что меня поздравляет здоровая и незлая мама, а ей вторит отец, который не заперся навсегда в маминой комнате (у него не навсегда раскрыты глаза, из которых видны расширившиеся зрачки, у него не белоснежная кожа, он не ужасно худой и на нём нет чёрных пятен скверны).       Становилось тепло на душе. Я вновь прыгнула, молясь Серому Городу, чтобы это оказалась та самая лужа.       Я увидела себя, своё отражение в ней. Я стремительно падала туда, в то кривое зеркало, в дитя Серого Города.       Не было конца той бездны, в которую я сваливалась, погружаясь в саму себя отражённую. В ту нечисть, в то уродство, в то безумие. Последнее, что было в моём угасающем рассудке так это… Животный голод…