bacio al tabacco

Кровать, стоящая практически вплотную к открытому настежь окну, еле слышно скрипит, когда Кавех сползает к ее краю. Перед этим он постарался как можно более нежно и аккуратно выползти из под руки своего мужчины, стараясь не прервать чужой до ужаса чуткий сон. Босые ноги опускаются на подогреваемый пол, рука заправляет непослушные волосы за уши, а после тянется к крошечной тумбе, на которой лежат сигареты и яркая зажигалка зиппо, ещё давно подаренная Аль-Хайтамом.   Кавех подкуривает, делает долгую затяжку и смотрит в окно. Улица практически полностью погрязла в тишине, изредка прерываемой шумом машин и особенно громкими фразами из телевизора соседа сверху. Не слышен даже лай вечно крутящихся возле дома собак, постоянно работающий старый кондиционер в доме напротив, брань пьянчуг и заядлых наркоманов. В окнах не горит свет, и улицы освещают высокие фонари.   Никак не получается свыкнуться с мыслью, что такой шумный и пестрый центр Неаполя каждую ночь превращается в нечто до безумия тихое и пустое.   Не найдя места лучше, Кавех стряхивает пепел прямо за окно. Он не знает, сколько сейчас времени, но может смело предположить, что уже давно перевалило за два часа ночи. Бездумный взгляд устремлен на звездное небо, одна сигарета сменяет следующую, а из головы все не идут мысли, не дающие спокойно заснуть.   —  Каве, ты чего? — за спиной раздается шорох шелковых простыней и хриплый голос следом. От неожиданности он вздрагивает и чуть ли не давиться табачным дымом. — Почему ушел?   —  Не спится, — Кавех медленно поворачивается назад и смотрит на заспанное лицо Аль-Хайтама, приподнявшегося на локте со спального места. Он трет левый глаз, зевает два раза в минуту и мыльным взглядом смотрит вперед. — Ты чего проснулся?   —  Почувствовал, что тебя нет рядом, — медленными, чуть заторможенными движениями Аль-Хайтам подползает ближе и укладывает голову на плечо, прижимаясь щекой к шее и прикрывая глаза. У Кавеха сердце бьется в несколько раз быстрее от такого нежного и откровенного мужчины, коим он бывает крайне редко, ведь все время прикрывает свои слова стеной сарказма и холодным выражением лица. — Что-то случилось?   —  Нет, — Кавех немного поддается вперед, чтобы выбросить дотлевшую сигарету прямо с четвертого этажа. Он знает, что Аль-Хайтам хмурит брови всякий раз, как видит новую пачку чапман ред в чужих руках , но никогда ничего не говорит.   —  Возвращайся, — мускулистые руки обхватывают Кавеха, как только он выпрямляется. Теплый нос проходиться по скуле, губы оставляют еле ощутимые поцелуи, а обнаженный торс прижимается все ближе. — Я не могу спать без тебя, ты же знаешь.   —  Знаю, — ладонь сама находит лицо Аль-Хайтама, ложиться на него и обводит нежными пальцами щеку и контур пухлых губ. Он отстраняется от острого плеча и смотрит на повернувшегося Кавеха из-под пушистых ресниц. Они упирают взгляды друг на друга, таких спокойных, впервые за прошедшую неделю не раздражающих и не раздражающихся. В голове не возникает нужды подколоть, задеть или обидеть, хочется лишь прижаться ближе и встретить рассвет вместе, в хрупких объятиях. — Пойдем обратно.   Они ложатся на уже остывшую постель, обхватывая друг друга руками и ногами, прикасаясь, кажется, к каждому участку кожи. Аль-Хайтам запускает одну руку в блондинистые волосы, беспорядочно разбросанные по всей подушке, а другой поглаживает его спину и лопатки, иногда специально царапая бледную кожу. Кавех, оставив несколько десятков поцелуев на шее и ключицах, теперь утыкается лбом в яремную впадину, ладони его обнимают за талию, пальцы рисуют узоры.   Последнее, что они запоминают перед тем, как провалиться в сон — это тягучий, словно мед, поцелуй, оставленный на губах друг друга.