Impalas

      Восточные Святилища не могут похвастаться приятным климатом. Вернее, конечно, могут, но плюсов в климате все равно окажется гораздо меньше, чем минусов, если они вообще найдутся. Песчинки в сухом воздухе взрезают кожу, словно тысячи острых ритуальных кинжалов, которыми жрецы древних богов приносят в жертвы агнцов. Дожди, приходящие раз в несколько месяцев, считаются полноценными стихийными бедствиями. Под палящим солнцем нет спасения в дневное время суток, только в тени или в помещении. Если остаться под ним на лишние пятнадцать-двадцать минут и при этом не одет, как следует, с тела можно снимать кожу. При отсутствии должной внимательности нерадивый прохожий, может, решит, что этот чудак рядом решил перекусить вяленым мясом прямо посередине дороги.       Но, вопреки жестокому климату, Джеттайя живет так, словно она является не просто столицей этой не очень человеколюбивой страны, но столицей всего мира. Солнце все еще пытается поджарить граждан столицы Восточных Святилищ и ее гостей, проливные дожди все еще обрушиваются тоннами осадков на городские улицы, ветер все еще такой же колючий, несущий с собой песок, но люди, снующие туда-сюда по улицам города, этого словно не замечают.       У местных жителей и гостей города есть свои проблемы, которые они хотят решить, и вряд ли климатические условия будут им препятствовать. — Привет, красавчик. Не составишь даме компанию? Очень уж ты мне понравился.       Женщина, стоящая у двухэтажного темного здания, ослепительно улыбается и сжимает чужую руку в кожаной перчатке, подтаскивая свою жертву ближе к себе. Она высокая и стройная, ее лицо пышет жаром и жизнью, подвижные губы растянуты в улыбке, а их уголки чуть дергаются, когда она прекращает говорить. Глаза, широко распахнутые, глядят на мир с вызовом, с яркой искрой, что прыгает в темных радужках, словно бросая вызов всему, на что падает взор хозяйки. Женщина обвивает руками, украшенными многочисленными браслетами, руку мужчины в кожаной броне, которую она поймала мгновением ранее, и прижимается к ней грудью. Кожа, скрытая какой-то практически бесполезной тканью — тонкий лиф, прикрывающий лишь самые пикантные части женской груди, явно не предназначен для жизни на улицах Джетайи — соприкасается с грубой черной кожей высокой перчатки. — А что, ты меня приглашаешь? — мужчина усмехается и дергает на пробу руку из цепкой хватки проститутки, но она впивается в плечо пальцами. Не дает вырваться из объятий. — Конечно приглашаю. И друзей своих захвати, — она кивает назад, за его спину, где стоят трое мужчин, одетых в точно такую же кожаную броню. — Обещаю, вам всем понравится.       Она делает небольшой шажок ближе к своей жертве, сжимает кольцо рук сильнее, словно удав, отнимающий у своей жертвы последние крупицы жизни. Широкие шаровары неслышно развеваются от ее движений, лишь украшения на щиколотках мелодично звенят, когда она привстает на носочки, чтобы быть с потенциальным клиентом на равных. Мужчина не сопротивляется. Он едко усмехается, свободной рукой обнимает женщину за талию, но тут же сползает широкой ладонью на крепкую ягодицу, скрытую под невесомой желтой тканью. Она задорно хихикает и тянет его на себя, вынуждая его сделать один шаг, а потом и второй и третий. Четвертый почти переносит его за порог борделя, но тут на его плечо ложится рука. — Эй, красавец. Тебе не кажется, что ты о чем-то забыл?       Темные глаза ехидно выглядывают из-за плеча наемника, обрамленные непослушными кудрями цвета вороньего крыла. Искорки, танцующие в шоколадного цвета радужках, кажется, опаляют удаву хвост, и он с тихим шипением ослабляет путы. Проститутка не выказывает своего раздражения прямо, но ее взгляд, то, с какой неохотой она отпускает уже практически заглоченную жертву — все это говорит о том, что внезапное вмешательство третьей стороны, да еще и такое, ее не радует. — Неужели я помешала вашему приключению? — ее голос словно яд, текущий из открытого флакона прямо в кружку с вашим пойлом, а взгляд мечет молнии. — Ну что ты, куколка, — наемника вытягивают на палящее солнце из-под тени навеса борделя. — Никак ты нам не помешала. Он просто немного рассеянный, видишь? Даже денег в своих карманах удержать не может.       В руке, спрятанной под черную кожу перчатки, что-то мелькает в свете жестокого солнца Восточных Святилищ, и меж пальцами, прямо по костяшкам, начинает танцевать монета. Проститутка несдержанно ахает и отшатывается назад, словно тень дома терпимости сможет спрятать ее от внезапной угрозы. Угрозы, которая одаряет ее ослепительной улыбкой, нахальным блеском в глазах и звонким смехом, когда видит, как она почти что отскакивает от нее, как от огня. — Не переживай, давай это останется между нами. Добро?       Наемник смеется, а женщина смотрит на него, как на персональную угрозу, врага, от которого она не отделается больше никогда в жизни. Она молчит, гипнотизируя взглядом танцующую в воздухе с тихим звоном монету, словно та вдруг сможет исчезнуть под ее взором вместе со следами позора. Монета подлетает в воздух последний раз, а после исчезает в ладони. — Буду считать это согласием. Ну, бывай. Веди себя хорошо. — Стой.       Женщина вдруг заговаривает — ее голос твердый и громкий, не похожий на тот мед, каким она заманивала наемников в бордель — и смотрит в упор на человека перед собой. Он, уже собравшийся уходить к товарищам, останавливается и поворачивается к ней. На его лице нарисовано удивление и, совсем немножко, заинтригованность. — Как тебя зовут? — А что? Влюбилась?       Женщина закатывает глаза и складывает руки на груди под аккомпанемент звонкого и задорного смеха наемника. Он поворачивается к ней всем телом. Теперь они стоят друг к другу лицом вновь: он на ярком джеттайском солнце, она в тени публичного дома. Между ними огромная пропасть. И начинается она там, где палящее светило рисует границу на уложенной булыжником дороге, отрезая бордель от остального мира. — Хочу знать, как зовут такого рукастого мальчика.       Он не отвечает ей, молчит, просто смотря в глаза. Ей уже начинает казаться, что ответа она так и не получит, и незнакомец просто уйдет, врезавшись в ее память, словно фреска в каменной стене на самых древних улицах города, но он все таки отвечает. Отвечает, и этот ответ ей кажется сладим, словно мед, и таким же тягучим. — Можешь звать меня Хагала. — Какое у тебя красивое имя, Хагала, — она произносит его медленно, вдумчиво, словно пробует на вкус, перекатывает согласные по всей спинке языка. — Ну иди. Я буду тебя ждать, малыш.       Человек, назвавшийся Хагалой, вновь одаряет женщину легким смехом и отворачивается от нее, в полнейшей тишине уходя к своим товарищам. Они о чем-то тихо переговариваются на другой стороне улицы, а после, не теряя более ни одной лишней секунды под знойным жаром солнца, продолжают свой путь вверх на гору, на которую ведет улица, мощеная булыжником. Проститутка не выглядывает на улицу, не смотрит им в след, словно боится выйти на свет и быть опаленной, измененной, сожженной заживо под строгим взглядом беспристрастной звезды и древних богов. Она делает один небольшой, неуверенный шаг на улицу, останавливается в тени навеса, и все же смотрит туда, где скрылись мужчины. Что-то не дает ей покоя. Необъяснимое чувство, как будто к ней в душу забрались песчаные жуки и роют в ней свои норы, укладываясь поудобней на ночлег.       Чувство, очень похожее на смесь страха и необъяснимого, нефизического голода по той стороне улицы, на которую она никогда не сможет ступить. По которой никогда не сможет пройти так же свободно, как и эти трое, скрывшиеся там, за холмом. Она ежится, обнимает себя за плечи и, бросив внезапно одинокий и загнанный взгляд, отворачивается, уходя вглубь темного помещения. Публичный дом принимает ее в свои теплые, шелковистые, изменчиво нежные объятия, оплетая крепкими и неразрывными узами.       Может быть, кому-то в этой жизни повезет больше. Может быть, над кем-то судьба сжалится. Может быть, это произойдет даже скоро.