zurück in dein kaltes Grab

Крису не хотелось вставать. Потому что тогда ему придётся идти и что-то делать. Занять чем-то своё и без того уставшее тело. Несмотря на то, что оно совершенно ничем и не занималось-то. Всё немного менялось, если приходила мать. Или отец. Или дядя. Они пытались как-то заставить его вернуться к жизни, но они не могли ничего поделать с той бездной, что разверзлась в его груди после смерти Карла. Словно вместе с его сердцем перестало биться его собственное – второе, которое он слушал, прижавшись к его широкой груди, бившееся в такт его собственному. Казалось, умрут они в один и тот же день – и если кто-то из них погибнет, то второй тут же последует за ним, если не от тоски и ужаса, то от того же, от чего перестаёт жить второй сиамский близнец. Но последовать за братом ему не дали. Его заставили продолжить жить дальше, отпустить и забыть. Но как забыть того, кто был для тебя первым во всём? Кто пробился к тебе мыслью ещё когда ты даже не был человеком в том смысле, что мать не успела извергнуть тебя из своей утробы? Кто всю жизнь спал с тобой в одной постели, едином гнезде? Единственный раз, когда именно Крис первым решился действовать, произошёл в их первую брачную ночь, чтобы объединиться в последнем плане, так необходимом им. В единственно верном для них двоих варианте. Они не любили друг друга – этого слова недостаточно, чтобы описать их отношения. Крису не хотелось вставать. Ему хотелось остаться на холодной постели, обдуваемой холодным ветром. От одеяла почти не было проку, согреться он мог лишь прилившись телом к телу Карла, от которого всегда такой жар исходил, и теплом своим он никогда не был против поделиться – потому что родной брат, от общей матери, пусть не от его же отца. Карл был для него Солнцем – любя дарил часть самого себя, чтобы согреть свою Землю, ледяной безжизненный шар без этого светила. И Крис тоже был – охладительным блоком на атомной электростанции. Друг без друга они не могли, и вот, безжизненному шару пришлось дальше лететь по космосу, когда его звезда ни с того ни с сего потухла, так внезапно и без предупреждения. И неправильно это, неверно! Ведь не может звезда так просто взять – и перестать светить, такая большая, как Солнце. Но отчего-то потухла. Очень глупо и внезапно, с раной, нанесённой едва не в сердце. Едва ли вор понимал, зачем он ещё и всадил нож в обнаружившего его мужчину и скрылся. А Крис подскочил, да не успел ничего поделать. Он едва понимал, зачем вокруг него суетятся родители. Почему просто не дают ему умереть и вернуться к брату. Обратно к нему, прильнуть и дать возлюбить себя, да никогда больше не отпускать – сполна Крис заплатил за то, что родился на целых шесть лет позже, оставив его в одиночестве. Для чего он продолжает существовать. Не жить даже – потому что потеряв своё Солнце, он не мог продолжать свою жизнь, как и сама Земля без своего светила. Как и он – без возлюбленного им ещё с детства брата, милого Карла. Он прятался в воспоминаниях, не желая думать о настоящем. Прятался под одеялом и включал обогрев на максимум (окно было заботливо закрыто кем-то из родителей, кажется, на предыдущей неделе), чтобы хоть как-то закрыть холодную рану в груди. То было днём – а по ночам он раскрывал свои крылья и летел к настолько же холодной, как он сам, могиле. Там он мог опереться на холодный камень и тихо заплакать над тем, что никак не может решиться на свой последний путь, что ещё держит его вина. Не за то, что он слаб – кто угодно сломался бы после такого. За то, что о нём тоже скорбеть будут. А потом он уходил, оставляя у привыкшего к нему охранника кладбища очередное воспоминание о скорбящем о любовнике ангеле, что с первыми лучами зари раскрывал свои вовсе не пернатые крылья и улетал вдаль. Когда-то он пытался отогнать бледную фигуру от могилы, а затем, разглядев её очертание, перестал – только слова молитвы шептал, и уходил. И затем совсем перестал обращать на тот участок своё внимание. Он понял – скорбящий зверь не может больше без повязанного на нём человека.

Скорбящему зверю нужен тот, кто может согреть его.

А потом Крис улетал обратно и ложился в постель, и погружался в своё прошлое. Опять и опять. Иногда это прерывалось родительской – откровенно бесполезной теперь – заботой. Но чаще он просто не помнил, чем занимался. Не помнил сегодняшней даты, вчерашнего дня. Помнил только те годы, что провёл с Карлом. И смутно понимал, что был один уже шестой год.

Для скорбящего зверя приближалась брачная пора.

Тонкий серп луны холодно и милосердно отвернулся, а звёзды шептались между собой. Одна посмеивалась, но смех её мешался с плачем сочувствия. Она никогда не испытывала такого, разумеется – просто входила в положение. В его когтях мешается грязь и земля. Сухая и рыхлая. Копать так долго – но и ночь продлится столько, сколько ему нужно. Смеющаяся звезда обещала, что всё пройдёт так, как надо ему. Она не злая, ей просто было любопытно наблюдать за ними. И теперь она милосердно позволит ему всё, в обмен на то, что произошло за эти шесть лет.

Скорбящий зверь чувствовал, что вот-вот уйдёт вслед за повязанным на нём человеком.

Когти стучат-ломаются о твердь. Камень. Крышка гроба, скрывающая лицо, на котором не появится больше светозарной улыбки. Иссохшее в гробнице и со впалыми глазами, которые когда-то были того же цвета, что у него самого. А теперь – пустые в серости ночи. От прикосновения кожа на щеке Карла рвётся, а Крис улыбается. Он наконец-то сумел увидеть своего брата. Он ложится рядом, впитывая крупицы тепла. Да… здесь и вправду тепло. Проведя под ненужной одеждой – для чего его одели вообще? – рукой, Крис понимает: это всё ещё его любимый брат. Его личный бог, которому он отдавался везде: на простынях разных постелей, на диванах, на рабочем столе, под ивой и каштаном, на берегу моря, в реке и на лодке, в машине… везде. Его бог.

Зверь чуть не выл от предвкушения.

Они нагие, как Адам и Ева в первобытном саду, и землистая кожа Карла всё ещё контрастирует с молочной кожей Криса. Крису всегда казалось, что он должен был стать частью Карла – ребрами, чтобы его сердце защищать, и всегда слышать ритм биения. Чтобы он Криса под сердцем носил всю свою жизнь, и любил его даже больше, ведь тогда они были бы вместе так, как не могли в жизни. Они были бы одним неразделённым существом, которое уж точно не будет мучиться от разлуки, без другой своей половины. И месяц вдруг к ним поворачивается – да, это точно ему та звёздочка приказала. И отражает столько света, что Карл наконец открывает глаза. Крис тут же понимает – о, его ведь никогда не видело настоящее Солнце, хотя он же сам – бог-Солнце для Криса-Земли. Его вмиг окрепшие руки задвигают крышку гроба, за что Крис неимоверно благодарен, он своими руками уже не смог бы – слишком слаб и бессилен стал. Он молчит, но это ведь Карл. Им двоим слова никогда не были нужны. Он вьёт новое гнездо из доступных им тряпок. В их тёмной новой комнате одежда больше не нужна – они не выйдут из неё, чтобы людям показаться, потому что им уже ничего не надо от них. Карл горячий – каким и должен быть. Его длинные волосы ниспадают на сломанные крылья Криса – слишком тесно здесь, чтобы они вместились правильно, что Крису пришлось пожертвовать ими. Тем более, что ему не суждено больше взмыть в небеса. Его движения кажутся дёргаными, но Крису были нужны именно они, что он сам не может остановиться и в радостном крике срывает настолько же ненужный голос – потому что он чувствует, что это Карл, а большего ему и не надо. Он наконец может впитать сначала крупицы его тепла, а потом и всё, что было нужно. Чтобы восполнить те шесть лет Антарктиды. Поломанными когтями он царапает его окрепшую спину, оставляя на ней сухие рваные полосы, и в экстазе едва не вцепляется в его полные губы, шарит по груди и животу свободной рукой в несущественном перерыве, не натыкаясь на ровный несуществующий шрам, в поиске сердца, пока не понимает, что не чувствует биения обоих.

Мёртвый зверь принимает мёртвое семя.

Мёртвый человек целиком забирает мёртвого зверя.

***

На рассвете охранник глядит на ровную землю могилы. Он складывает руки в молитве, но ещё не знает, что больше не увидит ангела у земли, в которую зарыт святой.