туда, где за ветхою избой, в липовой роще спит весна

маленький, маленький, глупый, глупый скарамучча. так не думают скарамучча и тарталья. так не думает никто из подчиненных им фатуи — все боятся, потому что они наверняка не уверены, что скарамучча не умеет читать мысли или ещё что-нибудь около того. так думает, кажется, сама вселенная с её безграничными метафизическими началами и дерево мира ирминсул. скарамучче почти что стыдно перед миром: глупый, маленький, маленький, жалкий мальчик. «почти что», потому что вообще-то скарамучча — будущий архонт. а архонт хочешь не хочешь будет лучше таких же глупых, маленьких, маленьких, жалких смертных. хоть трижды будь у них глаза бога и порчи. в конце они всё равно всегда умирают. в снежной метели и ветер дует круглые сутки, дни и ночи, а солнце в самое теплое время не горячее масляной лампы в дальнем углы комнаты, так что единственный выход — кутаться в меховой воротник солдатской формы и хмуриться. искусственному телу почему-то тоже холодно. наверное, его создавали, не рассчитывая на то, что он будет мерзнуть в холодных пустынях чужой неприветливой страны, такой белой и пустой, словно она смерть на войне. тарталье вот почему-то не холодно, хотя одеты они одинаково плохо. нет, не так — он жалкий смертный, и ему не холодно. хорошим архонтам холодно не бывает. а хороших людей вообще не бывает. скарамучча убегает от тартальи в тёплые пустыни сумеру за новой жизнью и новой личностью. тёплые пустыни сумеру принимают его, как сына. не так, как мать-инадзума, которая забудет о нём на добрую сотню лет, и не так, как властная-мачеха-снежная, которая вырастит из него или злого гения, или пушечное мясо, а как ласковая молодая матушка, нежная-нежная, которая изо всех сил пытается поставить на ноги разбалованного и озлобленного ребёнка, но боится даже лишний раз на него прикрикнуть. из сумеру возвращается уже не «скарамучча» и даже не «сказитель». возвращается «странник». тарталья находит его среди сухих пыльных скал ли юэ, всего бледного и с глазом бога. лицо тартальи в свете закатного солнца почему-то напоминает мать-инадзуму, когда она в первый раз в нём разочаровалась: — ну и? кто ты такой? ты что-нибудь скажешь? скарамучча думает — нет, верит, что уж теперь-то точно освобождён от всего этого. от глупых чувств к глупому плохому человеку, который быстро умрёт, как умирают все люди — больно и унизительно. верит, что ему противно: всё, кроме вечно зелёной листвы, ветра и бесконечной свободы с её бескрайним простором и его новым кукольным сердцем. а потом — бесконечно невыносимое время — тарталья, который его не помнит, снова говорит: — почему ты один? что с тобой стало? и этот взгляд. как будто тысячи ярких неб и солнц, сплошное божье благословение, в которые смотреть все равно что топиться в горячем ароматном масле. который умудрялся сиять даже без сумерского золотого солнца, даже в самых тёмных уголках бездны, даже на службе в снежной. и новое игрушечное сердце трескается. у скарамуччи (вернее «у странника») много-много слов. про то, что он больше не хочет. про то, что не знает тарталью. про то, что их старая поганая связь только запятнала его имя. про то, что ему тяжело знать, что люди слабые-слабые и в конце концов всегда умирают. про то, что он вообще-то будущий архонт. и ещё — что новое игрушечное сердце не выдержит больше ни минуты, потому что скарамучча так и не научился с ним обращаться. потому что новое игрушечное сердце сейчас выскочит, запутается в чужих рыжих волосах и больше никогда не покажется никому на глаза. но скарамучча молчит, как партизан. спасибо властной мачехе за холодное (почти что) сердце, солдатскую закалку и пустые, как смерть, глаза. пустые, как смерть, глаза смотрят на тарталью с температурным блеском, который скарамучча все время пытается сморгнуть, но блеск каждый раз возвращается, как какое-нибудь хроническое заболевание. глупый, глупый. у тартальи сейчас из светло-блестящего только взгляд и рыжие всклокоченные кудри, но они у него всегда такие, а сам он сейчас грустный, потухший весь и молчит куда больше прежнего. обычно его невозможно заткнуть, а сейчас они вдвоем играют в молчанку, будто не было всех этих лет, всех этих стычек и недомолвок. будто никто не отсылал солдат дальше от покоев и не следил долго-долго, чтобы не начали шептаться и не узнали. позор ведь. будто скарамучча не исчез и не сжег мосты, не заставил тарталью (жалкого, жалкого человека) забыть про все-все слова, которые тарталья ему говорил. — я не… и хриплый, уставший кукольный голос пропадает.

***

казармы были тёмными, злыми, неуютными. покои скарамуччи были богатыми и пустыми. покои тартальи были… слишком человеческими. в них были серо-голубые узорчатые стены, красный ковер в завитках и много-много фотографий в рамках. от серо-голубых стен пахло неуловимым ребячьиским уютом («домом» можно было бы сказать, если бы скарамучча знал, что это значит — «дом»): то ли соком, то ли выпечкой. кисловато-сладко, пряно и немного цитрусово. от этого запаха становилось неловко — если это даже не «дом», то как тогда у него дома? там такие же голубые обои? а фотографий больше? и маленький дворик с качелями для детей есть, наверное, у тартальи же большая семья? а большая семья — сложно, пожалуй? правда, что «дом» там, где ты? у скарамуччи вот никогда не было «дом» и всегда было «покои». складывалось ощущение, что вместо воздуха в этой комнате был какой-то особый газ, которым скарамуччу собирались отравить. — до вечернего патруля три с половиной часа. раньше не вернутся, — тарталья лег на кровать прямо в форме, — не стой… те на сквозняке. из открытого окна в покоях тартальи дует слабый весенний ветер, и скарамучча весь вытягивается ему навстречу. всего не мгновение, маленькая-маленькая слабость. — они всё равно опоздают. не выкай. — но вы же… — я сказал не выкай. понятно? и даже не накричал: непозволительное для скарамуччи дружелюбие. под сквозняком покачиваются плотные тёмно-синие занавески. раньше здесь их не было, а потом появился скарамучча. раз, два, три — три шага, и скарамучча рядом с тартальей, тоже в форме, но босиком, из-за чего, должно быть, выглядит просто смешно. весь напряженный, злой, как обычно, обиженный на всё и всех. на боку, спиной к тарталье (никогда не отворачивайся от выходцев из снежной), на крае мятой простыни, которая сползла с матраса. глупый, глупый скарамучча. пожалуйста, простите его. он — будущий архонт, а лежит в кровати человеческого мальчишки, свернувшись в калач и разве что только сны не видит. в кровати человеческого мальчишки, которые и просто так бы его не пережил, а с глазом порчи и подавно. о, боги, простите ему всё: и пусть прямо сейчас он раствориться в этом большом и душном весеннем вечере, и чтобы про него забыл весь свет вместе с этим мальчишкой и его «домом». вообще-то домом не называют места, в которых трахаются с озлобленными куклами, способными только ненавидеть и… ненавидеть. всё. скарамучча вздрагивает, когда его шеи касается завиток чужих волос. он давит в себе первый порыв — атаковать, и хмурится. — почему… ты, — тарталья говорит осторожно, но не напугано, без паники и неприязни, и тогда скарамучча понимает, что они оба попали, — всегда такой? — собирался жизни меня учить? тебе в твоем возрасте со старшими вообще лучше не спорить, если планируешь ещё немного пожить. и я вроде бы не нанимался тебе в… договорить не успевает: тарталья смеется своим звучным счастливым смехом, подтягивается и, перевесившись через маленькое кукольное тело, чмокает скарамуччу в щеку, как будто это не шестой предвестник и настоящий убийца, а щенок лабрадора. а потом — ещё и ещё. в щеки, в шею, в оголившиеся кукольные плечи с боевыми шрамами, по позвоночнику вниз к лопаткам. — я думаю, с твоей жизнью ты как-нибудь сам разберешься. «нет, не разберусь» думает скарамучча и молчит. а потом разное — поцелуи от глупого человеческого мальчишки, его красное лицо, частые глубокие вздохи (и ничего кроме них) и плотные синие занавески. и вечер, в котором хочется пропасть однажды и навсегда, чтобы помнить только об этой редкой напускной нежности, которой нет места в солдатском быте снежной, но лиц чтобы не помнить, и тебя чтобы не помнили. чтобы не мучиться — не видеть этой дурацкой и неизбежной (потому что все люди умирают) смерти мальчика-праздника с золотом рыжих кудрей и детскими веснушками на щеках где-нибудь на холодном белом поле-кладбище. молодого мальчика, сильного, неразумного, храброго, так рано взрослевшего и всё равно навсегда оставшегося «чайлд» — такие умирают раньше всех. а у скарамуччи даже между всеми этими кудрями и веснушками есть важные личные дела. и если уж выбирать, то то, далекое, в котором нет смертей и есть только «предназначение» и «истина».

***

тарталья тяжело дышит, и его грудь то и дело вздымается. у скарамуччи (вернее «у странника») такого нет, потому что он даже не человек (жалкий, жалкий, как все люди), и он смотрит так равнодушно, что если бы не блеск в глазах, оставшийся от того, другого скарамуччи, и что-то совсем уж неуловимое в выражении его лица, можно было бы сказать, что он вообще не признал тарталью. так же, как тарталья не признал его. маленькое кукольное сердце трещит, потому что помнить о тех, кто не помнит тебя оказывается немножко больнее, чем ожидалось. «немножко» — даже для куклы, архонта и странника. глупый, глупый скарамучча. тарталья замахивается, но мажет, и не потому, что плох, а потому что скарамучча просто слишком хорошо его знает. каждый из этих выпадов-атак, потому что в жизни тартальи, кроме отсутствия скарамуччи, ничего с ног на голову не перевернулось, и дерется он совершенно так же. скарамучча слишком хорошо его знает. а тарталья его теперь не знает. и хорошо. и не очень-то нужно. потом он сидит: мокрый и с рассеченным плечом. тяжело дышит: — знаешь, а ты неплохой боец. никогда не думал вступить в ряды фатуи? у тартальи синяк под глазом. — ты… наверное посчитаешь меня сумасшедшим, но ты мне кого-то напоминаешь. у тебя нет сестёр? и снова эти глаза. сплошное божественное благословение. — нет. а если бы были, они бы на тебя даже не взглянули, предвестник. тарталья улыбнулся разбитым ртом: — откуда тебе знать? я нравился многим. скарамучча уже собирается развернуться и уйти — зачем говорить? что нового он может услышать? все эти разговоры во время битвы — скарамучча прекрасно понимает, кто и для чего их заводит. сейчас сюда наверняка выдвигаются отряды фатуи, а этот тянет время («этот» — все так же думающий что все вокруг идиоты и не поймут его хитрого плана, именно поэтому он только одиннадцатый и навсегда только одиннадцатым останется). скарамучча взлетает в воздух, смотрит на тарталью сверху вниз. — и с чего ты вдруг так решил? — они говорили. — не удивлюсь, если тебе наврали, — («а тебе они тоже нравились?») — ха-ха-ха. почему ты такой злобный? скарамучча всё такой же злобный, а тарталья всё такой же глупый. — прощай, аякс. скарамучча знает, что даже высоко над землёй и даже к побежденному сопернику нельзя поворачиваться спиной, но всё равно поворачивается. тарталья замирает, а потом задирает голову удивленно и кричит вслед улетающему скарамучче: — эй! стой! откуда ты знаешь моё имя?!

***

весной в ли юэ цветет цинсинь. скарамучча обещает себе не возвращаться сюда раньше, чем до дня осеннего равноденствия, но дороги в тейвате переплетаются так, что вместо сумеру он, по чудесному стечению обстоятельств или по зову артерий земли, оказывается на стройках разлома, по дороге к перевалу линцзю, а оттуда на север. возможно, можно было бы пройти по воде через земли фонтейна, но возможно и причина возвращения скарамуччи не в одном только «деле». только он этого ещё не хочет осознавать. в последний раз, когда тарталья видел странника, совершенно незнакомого ему человека (не куклы, потому что тарталья больше не знает, что скарамучча — кукла), облаченного в голубое и с анемо-глазом бога, цинсинь уже отцветал, и, улетая от единственного человека, который его, скарамуччу… нет, «любил» это слишком, слишком громко: который оказался достаточно борзым, чтобы смеяться над злостью шестого предвестника фатуи (на целых пять должностей могущественнее него!) и прилипать к нему, как банный лист, сколько ни угрожай физической расправой (и сколько ни пытайся воплотить угрозы в жизнь). так вот, улетая от него, невыносимого и молодого, н-е-у-п-р-а-в-л-я-е-м-о-г-о, напоминавшего скарамучче щенка и внешне, и по способности выражаться, скарамучча видел один из последних цветов цинсинь в том году. тогда он уже немного пожух, но не испортился: если бы там появились торговцы цветочных лавок, они бы его ещё срезали и продали за полцены. о, какие глупые, глупые люди! им нравятся собирать цветы, а они даже не знают, как ничтожны, как смертны и… и скарамучча срывает молодой цинсинь на горе в заоблачном пределе в пятом часу утра, на рассвете, спустя почти два года после их последней встречи. все происходит одновременно: срывается цинсинь, встает солнце и далеко на юге ли юэ отряд фатуи докладывает тарталье о новой информации об объекте под кодовым именем «беглец» (если бы скарамучча услышал его, он бы расхохотался сначала от того, насколько это нелепое кодовое имя, а потом от того, насколько оно ироничное, ведь его придумал именно тарталья и под ним скрывается именно скарамучча с их невозможной любовной историей). тарталья срывается в облачный предел в 7:59 утра, когда в рыбацких деревнях уже сходит на нет утренний клёв. всё происходит одновременно, так же, как было до этого, полтора года назад: новый скарамучча, странник, ходит непротоптанными тропами в тенистых лесах сумеру, рыбацкие деревушки выжидают нерест, в ли юэ копится мора, в мондштадте разливают вино на несколько десятков лет выдержки, а нахида показывает одному фатуи, очень борзому и навязчивому, которому пришлось хорошенько попросить путешественницу об услуге, странные-странные, очень человеческие вещи. — я понятия не имею, кто это. но он знает мое настоящее имя, — говорит тарталья люмин незадолго до этого, — не пойми меня неправильно, я не собирался бы делать все это, если бы я не был предвестником. есть очень много тех, кто хочет вмешаться в дела снежной. и я видел, как однажды дотторе… — возможно, тебя бы не беспокоило всё это, если бы ты не начал зацикливаться, — люмин ничего конкретного не отвечает. а потом, спустя много-много времени, сдается. и тарталья ещё долго обижается на неё за промедление. хорошо, что они друзья. скарамучча не думает, что, если такое однажды произойдет, и вмешается нахида (которая в общем-то ничем никому не обязана, а еще она никогда не говорила, что простила скарамуччу или что-то вроде того) или законы тейвата волшебным образом обернутся вспять (хотя они работают без колебаний уже не одну сотню лет), тарталья («чайльд», «аякс») придаст этому какое-то особенное значение. ведь это — воспоминания скарамуччи («странника», «сказителя», «куникудзуси») и без них тарталья служит и живет в благополучии, обеспечивает сестёр с братьями, руководит подразделениями и вообще является идейным образцом защитника снежной в его самом расцвете сил. скарамучча не из жизни тартальи, это тарталья — часть прошлой жизни скарамуччи. никому не будет лучше, если всё вернётся. скарамучча не думает про неожиданно доброе сердце маленькой нахиды, про законы выше законов тейвата и очень неоднозначную дружбу тартальи с люмин. он не думает про удивительные дороги тейвата, которые всегда сводят тех, кто должен найти друг к другу путь и всегда-всегда открывают истину. странник не думает про одновременность и сбегает из облачного предела в 9:15, за полчаса и две минуты до появления там одиннадцатого предвестника фатуи, без отряда, сонного и взъерошенного. («наверняка он очень опасен, вы не можете!») — сука, — говорит тарталья, — сука. сука, сука, сука. и всё происходит одновременно: он поднимает с земли подвявший цветок цинсинь, утро уступает место душному майскому полудню, а кукольное сердце всё трещит и трещит не переставая, потому что оно — даже после всей этой боли и ненависти — все равно очень человеческое.