хочется быть к тебе ближе.

— Я с ним, — Игорь пренебрежительно машет одной рукой в сторону Разумовского, упрямо сжимая-разжимая кулак другой. — Спать не буду. — Да чего ты, Игорёк, — Разумовский, лениво подбрасывая ключи от номера, слабо улыбается. — Ты не ломайся, ну. Игорь, не скрывая злости, рычит, поднимая кулак чуть выше. Выдыхает тихо, челюсть сжимает и переносит вес с одной ноги на другую, делая шаг по направлениям к Разумовскому. Не идётся. Юля за локоть держит, удивительно настойчиво разворачивая к себе лицом. — Игорь, — с предупреждением тянет она. — Не дури. У тебя нет выбора, нам всем надо выспаться. — Почему я не могу просто лечь с Димой? Как и всегда! — Хочешь оставить с Разумовским меня одну? Игорь чертыхается про себя, раздражённо прикрывает глаза. — Тогда сама ложись со мной. — Я не буду спать с тобой, Игорь, мы это уже проходили, — Пчёлкина ладони аккуратно кладёт на игоревы плечи, мягко щурит глаза, будто улыбается только ими. Где-то на фоне мерзко посмеивается Разумовский, а Игорь едва-едва подавляет очередную вспышку гнева, неровной дрожью прошедшей по телу. — Ты драматизируешь. Это только на одну ночь. — Почему мы не можем купить ещё один номер? — почти хнычет Гром, в защитном движении складывая руки на груди. Юля терпеливо, с вселенской усталостью в глазах, отпускает руки свободно болтаться по швам. Шумно вздыхает, сосредотачивая свой вымотанный, утомлённый капризами Игоря взгляд где-то над его плечом. — Потому что у нас нет столько денег. А до Питера ещё пиз... идти и идти, — Пчёлкина прокашливается как-то чересчур наигранно и, сверкая отраженным в глазах гневом, тянет лицо Игоря к своему, понижая голос до угрожающего шёпота. — Прекращай ныть! У нас и так проблемы на каждом шагу, а ты со своим «не хочу», «не буду»... — Юля грубым, неаккуратным движением стряхивает невидимые пылинки с рукавов его кожаной куртки и обманчиво-мило улыбается. — Не беси меня, Угорёк. Соберись и сделай, как надо. Игорь кивает едва заметно, взгляд опускает в пол, боясь столкнуться с глазами Пчёлкиной, в которых за холодным гневом прятались самые страшные и извращённые обещания расправы над ним в случае очередного неповиновения. И, Боже, каким бы всесильным, храбрым и непобедимым был Игорь, с Юлей... С Юлей пререкаться было себе дороже. Вымывать из глаз перцовку — тем более. — Как скажешь, — ровным, почти елейным голоском отзывается Гром. — Юленька. *** Спать с Разумовским Игорь-то поспит, но лежать с ним в одной кровати? На расстоянии вытянутой руки? Это было выше его сил. Особенно учитывая, что Разумовский не замолкал... ...ни на секунду. — И вот тогда-то я вспомнил тебя, Игорь! — активно размахивая руками, признавался тот. — Я смотрел на Дракона и говорил себе: «Ну же, Серёжа, думай... думай... Думай, Сергей!» Накрывшись одеялом почти с головой, Игорь страдальчески застонал: — А я-то тут причём? — Как «причём»?! — картинно удивился Разумовский, хлопнув ладонью по постели. — Это же, можно сказать, благодаря тебе я тогда спасся! Игорь, можно сказать тебе спасибо? — Если я отвечу согласием, ты заткнешься? — Очень может быть. Приподнявшись на постели, Гром, всем видом показывая готовность, разворачивается к Разумовскому. — Слушаю. — Спасибо тебе, Игорь! — Пожалуйста, Разумовский! — почти прокричал Игорь в ответ и вновь развернулся, на этот раз спиной к Сергею, с завидной упрямостью кутаясь в тонкое одеяло. — Спокойной ночи тебе! Спи, ради Бога, спокойно! Разумовский на грани слышимости посмеивается и, хвала Небесам, умолкает. Вот, темнота почти поглощает Игоря, его приятно укачивает, уносит куда-то, где спокойно и тихо, как вдруг... Тишина прорезается назойливым, злоебучим шёпотом. — А ты смотрела Нарко? Недавно на Нетфликсе вышел. Ну, там ещё Педро Паскаль и чувак, сыгравший злодея в Логане. Игорь злобно пыхтит себе под нос, открывает по-очереди глаза и, уставившись куда-то в темноту, принимает твёрдое решение игнорировать Разумовского, чего бы ему это не стоило. — И-и-горь, — настырно тянет тот. — Ну чего ты? Не хочешь обсуждать сериалы? Давай тогда поговорим о тебе. Как там Саша? Вы ещё общаетесь? Игорь молчит. — Видел её недавно с таким, знаешь, широкоплечим брюнетом. Думал, ты, а нет! Обознался. А так, знаешь, хотелось подойти... Молчит. Он... Молчит! И будет молчать! Да! — А ведь я думал, что Саша когда-нибудь начнёт встречаться с Юлей. Было бы забавно, так? — а голос у Разумовского будто только становился громе и громче. — Ну, если бы твои бывшие начали встречаться друг с другом. И Игорь... Случайно начинает говорить — Закрой рот, — ворчливо шипит Игорь, упрямо жмуря глаза. Серёжа с наигранной досадой в голосе вздыхает. — Не могу, товарищ майор, не могу... Ты знаешь, рот совсем не хочет закрываться. Я ему говорю: «прекрати, рот, захлопнись!» — а он всё открывается и открывается. Сам придумывает эти бессмысленные слова, озвучивает всё, что приходит в голову... Вот как сейчас, мне думается, Пчёлкина-то совсем не казалась удовлетворённой в отношениях с тобой. Как думаешь, она там с Дубиным восполняет все заработанные пробелы или..? Терпение лопается, как перетянутые струны гитары, ударяя фантомным треском по ушам Игоря. И Гром, распахивая глаза, переворачивается, перекидывает одну ногу через Разумовского, оказываясь совершенно непотребным образом сверху. Нависает грозной горой, гневным, тяжёлым дыханием опаляет бледную кожу Сергея. И смотрит. Смотрит-смотрит-смотрит в эти тёмные, опасные глаза, напоминающие собой скорее зыбучие, затягивающие в себя дыры. Разумовский непривычно и, кажется впервые за вечер, тих. — Захлопнись, — судорожно выдыхает Игорь, расставляя руки аккурат по сторонам от лица Сергея. — Завали ебало. Понял? — Я же уже молчу, — Разумовский лениво жмёт плечами и незаметно — по крайней мере незаметно для Игоря — тянет бледную руку к лезущей в глаза темной чёлке. Гром замерзает. Растерянно смотрит сверху-вниз на распластавшегося Сергея; хмурится, чувствуя как чужие руки старательно зачёсывают непослушные волосы набок. — Ты что делаешь? — хрипит Игорь заплетающимся языком. Неловкость со смущением обжигают щёки и непослушной волной несутся по телу, завязываясь в тугой, плотный узел где-то внизу живота. Разумовский лежит с таким же невозмутимым и непроницаемым лицом. — Убираю твои волосы. — Зачем? — Мешаются же... — тянет Сергей и приподнимает одну бровь, глядя так, будто вопросов, что задаёт Гром, не может быть глупее. У Игоря в глазах темнеет, а где-то в глубине, из груди, как извержением вулкана из недр земли, вырывается что-то едва уловимое, ещё непонятное и неописуемое... — И всё? — по-дурацки спрашивает он, сглатывая вязкую слюну. Разумовский только моргает — точно издевается, растягивая удовольствие. — И всё. Игорь выдыхает. В кулак скручивает простыни под пальцами и до металлического привкуса во рту кусает щёки, не позволяя разосадованному, разочарованному вою вырваться наружу. Что это... Да что за чертовщина? Почему он продолжает нависать над Разумовским? Отчего ему так не хотелось ложиться обратно? И что это, блять, за тянущее, почти болезненное чувство где-то рядом с сердцем, что всегда накрывало с головой, стоило вот так вот, чуть дольше положенного вглядываться в Сергея? Он сосредотачивает помутневший взгляд где-то на центре груди Разумовского. Примерно там, где должен покоиться оставленным годами ранее крестообразный шрам. И почему-то мысль о клейме, оставленном когда-то им самим на теле Разумовского, почти что сводит с ума. А Разумовский всё, сука такая, молчит. То заткнуться не мог, точно слова у него заменяли кислород, то теперь вот сидит, как в рот воды набрав, даже дышать — не дышит... Игорь сдавленно хватает ртом воздух и, кажется, до зубной крошки сжимает челюсть, когда разум вдруг прошибает болезненное осознание. Стояло у него каменно. Как, блять, никогда прежде. — И чего ты молчишь? — цедит сквозь зубы Игорь, опускаясь ниже. — Как это? — незамедлительно удивляется Разумовский, наигранно хлопая длинными ресницами. — Ты ведь, Игорёк, сам отдал мне приказ... молчать. Это ловушка. Откровенная, очевиднейшая провокация, которая своей подлостью рассыпается на искры, что обжигают внутренности и опускаются куда-то на дно желудка Игоря. Он тяжело сглатывает, подавляя дрожь в руках, и дышит шумно — оглушающе громко в тёмном пространстве крохотной спальни. Игорь ведётся. Позволяя злому рыку вырваться из груди, он переносит вес на одну руку, а другую кладёт Разумовскому на шею, несильно сжимая, и, поддавшись вперёд сталкивается своими губами с его. Его с головой накрывает сразу и жар, и холод, и паника, и ликование, сопровождающееся победным танцем и громкими криками «наконец-то!наконец-то!наконец-то!наконец-то!». Разумовский не отталкивает, не замирает и даже не предпринимает попыток вырваться. Он, напротив, — ну точно чёрт в человеческом обличии, — с готовностью обвивает Игоря руками за шею и ногами — за талию. Прижимается всем телом, сильно тянет на себя, точно пытается под кожу засунуть, раскрывает рот и толкается языком навстречу. Неспеша. Нежно. Не пытаясь укусить или перехватить инициативу, как думалось Игорю, что непременно будет происходить. Игоря ведёт. Он замедляется, убирает руку с шеи Серёжи и тянет её вверх, аккуратно, с почти непривычной ему лаской, берёт его лицо в руки и настойчиво углубляет поцелуй. Руки Серёжи скользят по спине, его вечно растрёпанные волосы щекочат лицо, а в нос Игорю ударяет приятный, ореховый парфюм. Он ловит себя на странном, пока ещё непонятном желании вобрать в себя и вкус, и запах, и всего Разумовского сразу. Страннее всего понимать, что это желание возникло совсем не из ниоткуда; оно было с ним так давно, что стало уже практически незаметной частью самого Грома. И от этих размышлений Игоря затапливает такой сносящей, забирающей дыхание и силы волной нежности, что он, отрываясь, сгребает Серёжу в охапку, состоящую из его острых, угловатых конечностей и рыжих волос. Жмурясь, Игорь глубоко дышит, утыкаясь носом куда-то в шею Разумовскому. — Ты чего это, товарищ майор? — смеётся Серёжа, но Гром вдруг понимает, что всё это веселье — напускное. Потому что чувствует, как тот напрягается в этих неожиданных для обоих объятьях. Да и впрямь, куда бы легче было бы сейчас по-быстрому перепихнуться, а на утро избегать глядеть в одну сторону, да только вот Игорь, как бы туго ни соображал от нахлынувших чувств, категорически такого не хотел. Впрочем, он вообще не знал, чего хотел бы. Но точно был уверен, что не этого. — Того, — ворчит Игорь, не раскрывая глаз. И, едва отрываясь, быстро, не успевая передумать, выталкивает из себя: — Пойдешь со мной на свидание? Серёжа ослабляет хватку и перестает обвивать ногами, но явных попыток уйти всё ещё не предпринимает. — Свидание? — глупо переспрашивает он. — С террористом, убийцей, сумасшедшим и, кажется, твоим заклятым врагом. Всё так? Сменив позу, Игорь вновь нависает сверху, внимательно заглядывая Разумовскому в лицо. — Да, — легкомысленно плечами жмёт. — Так ты пойдёшь? — Боже, Игорь, тебя что, раньше так плохо целовали? Иначе я не в силах объяснить, почему из-за одного невинного поцелуя, ты вот готов уже звать меня замуж... Гром, упрямо зарычав, вновь опускается вниз, впечатываясь в губы Серёжи, и почти что случайно толкается вперёд бёдрами. Эффект от проделанного на Разумовского накладывается прямо-таки волшебный! Хватая воздух ртом, тот, моргая, отрешенным взглядом смотрит куда-то мимо Игоря в пустоту и глупо, как болванчик кивает. — Да. Да, пожалуй... Я ещё подумаю, над этим вопросом, — хрипит тот, так что Игорь не может удержать себя от довольной улыбки и желания вновь и вновь целовать Разумовского, вот так вот снова и снова выбивая воздух из его лёгкий. А хорошо всё же, что им не хватило денег на ещё один номер.