Морок

            Гром чувствовал, что сходил с ума. Снова. Голова раскалывалась. Во снах к нему приходило – вновь – снова и снова золотисто-огненное, заливисто хохочущее, прячущее в золотистых глазах жажду – принятия, внимания, прощения. Наяву среди серой толпы ему мерещились – снова и снова – стыдливо скрывающаяся рыжая макушка и ясные нервно оглядывающиеся по сторонам голубые глаза.       И когда поздно вечером на пороге квартиры перед Игорем предстал Разумовский – дёрганый, опасливо осматривающий коридор и обнюхивающего его Мухтара, с коротко стриженными волосами – Гром не удивился. Даже не задался вопросом: это плод ли его воображения или настоящий Разумовский, смиренно принимая любой из этих вариантов и внимательно наблюдая, как Сергей захлопнул дверь и смущённо, но уверенно приблизился к Игорю, правда всё-таки запнувшись об обнюхивающего нежданного гостя пса. Тихо чертыхнувшись под короткий – обиженный – лай уходящего на кухню Мухтара, Разумовский взглянул на хозяина квартиры и встретился с уставшим взглядом тёмных глаз. Сергей покачал головой и проговорил спокойным, почти переходящим в шёпот голосом:       – Ни о чем не спрашивай. Просто сумасшествие какое-то, – и резко дёрнулся вперед, цепляясь руками в обнажённые плечи отшатнувшегося от неожиданности Грома, и поцеловал, слегка поморщившись от щекотавшей щетины. Робко, неловко, ожидая того, что его оттолкнут, ударят и вышвырнут – в прямом смысле – вон. И первым – инстинктивным – действием Игоря на самом деле и стало – отстраниться, диким от удивления взглядом смотря на Разумовского. Даже для создания больного сознания Грома это явно было перебором.       – Какого... – начал было Игорь, но замолчал и потянул обратно на себя гостя, который выглядел чем-то между брошенной хозяином собакой и растрепанным в ярости воробьем. Бред или явь – неважно. Важно было только стоящее перед ним огневое, тёплое и податливое.       Они целовались, потеряв счёт времени. Да и важно ли время, когда реальность потеряла свое правдоподобие и превратилась в наваждение? Гром растворялся в жаре чужого рта, в мятном вкусе, в гибкости льнувшего к нему тела. Разумовский – к великому удивлению Игоря – был слишком покладистым: позволял вести в поцелуе – кусать губы, ловить язык языком, проводить по деснам и зубам; прижимался – сильнее и ближе – под давлением тренированных рук; робко впутывался грубыми руками в короткостриженые тёмные волосы. А затем, тяжело дыша и бегло осматриваясь, покорно поплёлся за Громом в спальню.       Уже там, перед небрежно убранной кроватью, Гром, ругаясь сквозь зубы, под нервное хихиканье гостя резкими, грубыми движениями снимал – срывал – с Сергея фиолетовый – как ты такое вообще можешь носить – пиджак и чёрный бадлон. Не выдержав борьбы с тканевыми противниками, Игорь плюхнулся на постель, утягивая за собой Разумовского, сразу же подмяв его, не сопротивляющегося, под себя, а руки, перехватив левой ладонью, поднял над головой.       На несколько минут мужчины замерли, разглядывая друг друга испытующими, любопытствующими взглядами в попытках осознать происходящее.       Гром рассматривал растрёпанные рыжие волосы, которые, несмотря на малую длину, упрямыми прядями прикрывали лазоревые глаза. В затуманенном хитром взгляде на мгновение мелькнуло нечто, похожее на раскаяние, а затем снова заплясали янтарные искорки. На слегка зарумянившихся щеках можно было разглядеть светлые-светлые, почти незаметные веснушки. Взгляд скользнул ниже, на грудь и остановился на поджаром животе, где рубцами розовела старая рана. Игорь напряжённо сглотнул, вспомнив всю их историю и в который раз осознавая абсурдность нынешней ситуации, и прикоснулся свободной рукой к крестовидному шраму, почти невесомо водя по нему грубыми пальцами.       Из задумчивости его вывело копошение внизу: шипя и ворча, Разумовский извивался, безуспешно пытаясь освободить руки. Игорь, усмехнувшись, выпустил чужие руки из своей хватки, опустив одну руку на Серёжино горло и слегка сжав его, а Разумовский, выгнув шею словно подставляя её под жестокую ласку, тут же потянулся к голому мускулистому торсу, привлёкшему его внимание ещё в коридоре. Чужие касания, чужая податливость дрожью и жаром отзывались в теле Грома, который ощущал, как тонул – увязал – в происходящем, так сильно напоминающем его сны, и отпустил всё рассудительное, оставив лишь иррациональное желание – овладеть и наказать.       Бледные пальцы опускались всё ниже и ниже, добираясь до резинки домашних штанов и забираясь под них, а рука на горле сжималась сильнее под тихое Игорево рычание и хриплые неожиданные – для Грома – тихие Серёжины стоны. Разумовский, несмотря на хватку на шее, продолжал изгибаться, издевательски касаясь бёдрами чужих бёдер, стараясь своим пластичным телом прижаться к чужому почти окаменевшему. Игорю казалось, что лазурь глаз затягивается янтарём, но...              Этого же не могло быть?..              Отмахнувшись от несвоевременных мыслей, Гром выпустил ночного гостя из хватки под кашель и смех и спешными движениями стал избавлять того от мешающих брюк, усмехнувшись, выгнув одну бровь, тому факту, что Разумовский, придя к нему, не надел нижнего белья. Сергей – Серёжа – смешно, словно кот, фыркнул и, усмехнувшись, шире раздвинул бёдра, прогнулся в пояснице, показывая себя во всей красе.              Смотри на меня, любуйся мной.              Но Гром не любовался. Гром целовал – жёстко, властно. Гром кусал – до алых следов, до капелек крови. Гром сжимал – до боли, до синяков. А Разумовский покорно принимал всё, наслаждаясь и напрочь забыв об идеи добраться до затвердевшего члена партнёра. В ответ хватался за плечи, обхватывал шею, зарывался пальцами в короткие каштановые волосы, прижимался обнажённым телом к чужому, всё ещё облаченному в мягкие домашние штаны; стонал – громко, тихо, хрипло – и тяжело дышал, иногда – прямо в чужие уши, заставляя чужую кожу приятно покрываться мурашками.       Игорь порывисто поглаживал бедра, сжимая, пока искал в тумбочке смазку и презервативы. И когда он, обильно – от нетерпения – нанеся смазку на пальцы, протолкнул сразу два внутрь разгоряченного тела, Сергей почти беззвучно прошипел, ругаясь на несдержанного Грома и благодаря себя за подготовку.       Мужчины пытались поймать единый ритм рваных и резких движений: Разумовский всем телом тянулся за проворными пальцами, а Гром проталкивал их глубже, разводя и двигая ими внутри. Когда Сергея прошило удовольствием, Игорь усмехнулся, издевательски вытянув пальцы из тела и наблюдая, как руки партнёра, трепеща, тянулись к собственному члену, твёрдому, пульсирующему, сочащемуся. Но стоило Грому покачать головой – нет, нельзя – как чужие руки замерли на мгновение и вернулись на плечи Игоря, наспех избавлявшегося от своей оставшейся одежды.       Зашуршав, Гром надел презерватив и неторопливо, предельно осторожно проталкивался внутрь возбуждённого тела: одно дело причинять желанную, приносящую удовольствие боль, а другое дело – неприятную, мучительную, ноющую. Даже если причинять её Сергею Разумовскому. Особенно если причинять её Сергею Разумовскому. Ещё тогда, в Сибири, что-то – или кто-то – словно потянул за рычаг и вся ярость, вся ненависть переплавились в нечто другое; в нечто, пульсирующее в висках и тянущее в паху; в нечто такое, что сам мужчина не мог объяснить.       Однако, казалось, сам Разумовский стремился к боли, какой бы она не была. Будто наслаждался, наказывая себя за прошлое. Сергей придвигался ближе, ускоряя проникновение на всю длину, и шипел Грому на ухо просьбу не медлить. Чертыхнувшись сквозь зубы, Игорь всё же решил отпустить себя и поддаться искусительным просьбам партнёра, мнимо покорного – ведь как на самом деле он может влиять на Игоря!       Темп сразу же задал Разумовский, который просил – приказывал, а Гром выполнял – подчинялся. Сергей, не стесняясь, раскрывался и стонал, цеплялся руками за простыни, за почти скинутое на пол одеяло, за плечи, бока и бёдра бывшего следователя. А в одно мгновение, откинув голову на подушку и закинув руки над макушкой, напомнил Игорю самую настоящую птицу – Птицу? – своими острыми чертами и растрёпанными, словно пёрышки, волосами. Себя же он ощущал беспородным псом, поймавшим столь желанную добычу, хотя в действительности ему лишь позволили поймать.       Под хлюпающие звуки бьющихся друг о друга тел Гром двигался быстро и рвано, с силой стискивая чужие ягодицы и бока и царапая их короткими неаккуратными ногтями. Наклонялся, чтобы поцеловать Сергея, чтобы лизнуть бьющуюся вену на доверительно открытой шее, чтобы прикусить сосок. Разумовский обнимал Игоря ногами и выгибался дугой, звонко постанывая, на особо удачных толчках, когда чужая плоть попадала по простате.       Однако в какой-то момент, Серёжа решил полностью взять инициативу в свои руки и, поменяв их местами, сам оседлал бёдра Грома, теперь развалившегося на кровати. Он самозабвенно поднимался и опускался, крепко вцепившись в уже смятые простыни, а Игорь восхищённо наблюдал, как его пульсирующий, влажный от смазки член в прозрачном презервативе пропадает в чужом нутре, а затем пристально посмотрел в Серёжины глаза. Их взгляды пересеклись и долгое время не отрывались друг от друга. Радужки обоих были почти полностью затянуты чёрными мутнеющими зрачками.              «Вместе ведь страдать пойдем, вместе и крест понесем!..»              От неотрывного взгляда в голове промелькнула цитата. Вспомнились старые сны. Накатило такое сожаление – обо всём, обо всём, что на глазах – неожиданно для всех – выступили слёзы, а руки потянулись с бёдер на разрумянившиеся щеки. Хотелось поцеловать – теперь уже тягуче и нежно. Хотелось притянуть и обнять, крепко и ласково. Хотелось не отпускать.       Разумовский замер от нежданной ласки и, неловко и неуверенно, стал отвечать на медленные поцелуи и неуклюже обнял Игоря. Что-то переломилось, окончательно и бесповоротно. И уже не было диких и бешенных движений, была лишь нежность, чувственность и упоение друг другом. Реальность с каждой минутой проходившей ночи казалась все более и более обманчивой, иллюзорной; казалась лишь игрой больного разума, но которой хотелось наслаждаться, впитать её в себя без остатка, чтобы не ощущать собственную болезненность, собственное безумство.                     А рано утром наваждение испарилось. Ночной гость приподнялся, долго разглядывая спящего, как-то чересчур нежно провёл ладонью по коротким волосам, легонько коснулся щеки. Встал с кровати, зашуршал одеждой. Аккуратно зашагал к дверям, шикая на проснувшегося от шорохов Мухтара. Осторожно закрыл дверь и исчез под тихий скулёж пса.       Гром не спал. Гром слышал все движения, но не подал виду, боясь спугнуть. Боялся поднять голову, обернуться и осознать, что всё было сном – приятным и кошмарным одновременно.       И сидя в кровати, накрыв ноги и оглядывая затихшую квартиру, Гром тяжело вздохнул, понимая – ночной морок схлынул, оставив лишь оглушающую пустоту в сознании и пульсирующую боль в висках.