грехопадение пак сонхва.

на небольшую деревушку опустилась ночь. в окно у потолка пробивался луч лунного света, падая точно на фигуру иисуса христа, распятого на кресте, перед которым сидел молодой священник. молитвы, полные отчаяния, срывались с его губ – он просил, умолял бога о прощении своей грешной души. между дрожащих ладоней была зажата серебряная цепочка с крестиком, с которой молодой человек никогда не расставался. он опускает голову, уставший, и закрывает глаза всего на секунду, а в мыслях предстаёт тяжёлый взгляд самого ненавистного ему человека, к которому необъяснимо влечёт. как бы не старался, выкинуть из головы этого мужчину не получается – его взгляд, растянутые в кошачьей усмешке губы и голос, гипнотизирующий своим звучанием, преследуют священника, не отпуская даже в моменты сна. это невыносимо. это омерзительно. отчего же сердце так лежит к нему, к этому чернокнижнику, что при каждом удобном моменте подвергает сомнениям существование его бога, что высмеивает искреннюю веру? священник чувствует, как кто-то буравит ему спину своим взглядом. в церкви не должно быть людей сейчас, но когда он оборачивается, то видит чернокнижника, самодовольно усмехающегося. – сонхва, – едва не мурлычет, подступая ближе лёгким, беззвучным шагом. на секунду сонхва кажется, что это игра его больного воображения. – о чём ты молишься от яро, если не секрет? взгляд чернокнижника словно под самую кожу пробирается, играя с нервами и самыми глубинными чувствами. так странно стоять на коленях, когда он подходит ближе. низ живота предательски сжимается в тугой узел нервов. сонхва переводит дыхание, а затем медленно поднимается, отряхивая тёмную мантию от невидимой пыли. руки дрожат. – не притворяйся, что тебе интересно, – отмахивается сонхва, надевая цепочку себе на шею. он кончиками пальцев проводит по резному узору на серебре, с лаской и любовью. – что ты тут делаешь, сан? знаешь же, что тебе не рады. чернокнижник закатывает глаза, уперев руку в бок, а сонхва позволяет себе мелком скользнуть по мужчине взглядом – синяя рубаха с вышитыми узорами, массивный пояс, к которому прицеплены мешочки, содержимое которых известно только самому сану, брюки из кожи и чёрный плащ.. а ещё амулет на шее, с каким-то фиолетовым камнем в середине. сонхва не удивился бы, узнай, что это какой-то языческий оберег. ну и богохульство. – а тебе-то всё расскажи, – шутливо ругается чхве, подходя ближе. тянется к лицу священника, кончиками пальцев проводя по линии челюсти, и берёт за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. – почём знать, сонхва, быть может, я уверовал в твоего любимого божка? сонхва хочет разозлиться на него, честно, всем своим существом желает ощутить гнев и, схватив сана за шкирку, вышвырнуть из церкви, но не может. лишь терпит испытывающий взгляд и то, как чужие прохладные пальцы медленно отпускают подбородок, чтобы спуститься вниз по шее и небрежно обхватить серебряный крестик. – безвкусица, – бормочет сан себе под нос, а затем брезгливо убирает руку, отпуская священника. – уходи, сан, – наконец просит сонхва, найдя в себе силы, но звучит совсем не авторитетно и ни капли не убедительно. – мне нужно прибраться здесь и идти домой, готовиться к проповеди. прищурившись, сан несколько секунд молча думал о чём-то своём и не отрывал взгляд от сонхва, как будто пытаясь понять, насколько правдивы его слова, но затем теряет интерес и уходит, даже не попрощавшись. как только за чернокнижником закрывается дверь, сонхва садится на одну из лавочек и обхватывает голову руками. – господь, – едва не всхлипывает. – избавь меня от мучений, сними заклятие, сними приворот... сонхва даже не знает, что приворота нет. он так верил в то, что его чувства это плод тёмной магии, сотворённой саном, что отказывался верить в обратное, не мог даже допустить мысль о том, что это тоскливое чувство где-то внутри вызвано не заклинанием, а возникло вполне естественно. даже малейшая вероятность чего-то подобного была ему отвратительна. как бы священник не пытался вытравить эти противоестественные чувства, у него ничего не получалось. ему казалось, что кожа покрыта грязью, которую ничем не смыть, а молитвы как будто делали лишь хуже, убивая его надежду забыть о мужчине, что заставлял сердце биться быстрее. на воскресную проповедь он не является, сам не зная почему. ноги привели его к порогу дома чернокнижника, а не к церкви. сонхва колотил в дверь, как будто собственных действий не осознавал. как только тяжёлая дверь из дуба открылась, он увидел перед собой удивлённого сана, который явно не ожидал увидеть сонхва. не успев и слова вставить, чхве ощутил, как его прижали к стене, крепко держа за воротник рубашку. – сними с меня приворот, ты, прислужник дьявола, – зашипел сонхва. вся злость на самого себя, сдерживаемая месяцами, сейчас выплёскивалась на чернокнижника, непонимающе нахмурившего брови. – какой приворот? ты о чём? искреннее замешательство сана было очевидно, посему сонхва замялся и на секунду ослабил хватку, чем сан без раздумий воспользовался. он повалил священника, заломав ему руки за спину и крепко держа, лишь бы не вырвался. сонхва дёрнулся пару раз, а затем обессиленно прижался щекой к полу. – не делай вид, что не понимаешь, о чём я, – вздохнул он. – ты приворожил меня с помощью магии, заставил влюбиться. разве не так? несколько секунд молчания казались сонхва слишком длинными и нестерпимыми, а затем тишину разорвал громкий, искренний смех сана. его забавляла мысль, что этот надменный священник считал себя достойным его магии. – ничего глупее в жизни не слышал, – захихикал он, крепче сжимая предплечья священника, заставив того поморщиться от неприятного ощущения. – видел бы ты себя, божья шавка. пытаешься сбросить ответственность за свои чувства на меня, но знаешь что? я не делал приворот. раз уж твой бог так против чувств мужчины к другому мужчине, то почему он дал тебе это? почему он заставил тебя быть грешным? сонхва бледнеет, ужасаясь словам чернокнижника. нет, это не может быть правдой – это точно промыслы тёмной магии, это точно не вина господа или самого сонхва. чувствуя, как на глазах возникла непрошеная влага, он быстро моргает, пока сан переворачивает его на спину, а руки прижимает к полу, над головой. нависая сверху, чхве рассматривает лицо лежащего под ним мужчины – такой несчастный, так боится принять правду. – он бы не поступил так со мной.. – дрожащим голосом шепчет сонхва, качая головой. даже вырваться не пытается. – тогда почему ты здесь, а не на проповеди? не думаю, что прихожане очень рады отсутствию их любимого пастора. – наклонившись к чужому уху, шепчет сан, дыханием обжигая кожу сонхва. священник ёрзает под ним, стараясь отстраниться, но сан берёт его за крестик. не снимая с шеи пака, перебирает, наблюдая, как серебро блестит в свете нескольких свечей, стоящих на столике неподалёку. а затем притягивает за него, чтобы поцеловать, будто дикий зверь, кусая губы, жадно, не отстраняясь, и тянет цепь так сильно, чтобы мужчину к себе подтянуть. отпускает его руки, позволяя сонхва приподняться на локтях, и когда пытается отдалиться, чувствует, как ладонь священника ложится на его затылок, не позволяя прервать поцелуй. – где же вся твоя набожность? – хрипло шепчет сан в чужие губы, дразня и провоцируя, лишь бы увидеть реакцию. сонхва всё же отстраняется, положив голову на пол, и прикрывает глаза. ему нужна всего минута, чтобы осознать, что он сделал. – туда же, куда и мой билет в рай, – всё же пробормотал сонхва в ответ, криво улыбнувшись.

***

исповедь – дело полезное. сбросить якорь с души, поделившись с кем-то другим тем, что не даёт покоя.. это то, что нужно сонхва. он ходит на исповедь уже по привычке – так проще жить. он закрывает занавес, что разделяет небольшую нишу исповедальни от основного зала, и кидает взгляд на другого священника, сидящего за перегородкой с решетчатым оконцем. сонхва преклоняет колени на низкой скамье. иногда даже священнослужителям, людям, близким к богу, нужно покаяться, а сонхва, вкусившему запретный плод, это сделать необходимо. но только-только про сана заикается, как взгляд смущённо отводит и краснеет, передумав про это рассказывать. ни богу, ни другому священнику знать об этом не обязательно, ведь чхве сан – любимая маленькая тайна сонхва и его самый большой грех. и чем дальше во грех он погружался, тем больше отдалялся от своей веры, своей бывшей страсти. возможно, это того не стоило – отказ от дела всей жизни ради минутного удовольствия от чего-то запретного и неправильного, но.. почему же тогда все касания, все слова сана, томно сказанные под покровом ночи, ощущаются словно так и должно быть? в конце-концов, он сам отдал себя чернокнижнику, отказываясь от рая. сонхва себе не позволяет больше входить в дом божий, чувствует — не достоин. у него на теле отметки зубов, на душе отпечаток, а в голове сломанная вера. больше для сонхва нет покоя, нет раскаяния. сонхва больше не читает молитву перед сном – теперь его молитвой стали тихие стоны от грубых ласк сана. а сан кусает бледную кожу, сразу же зализывая место укуса. совсем как пес. и опускается ниже, не стесняясь. и как же это было все изначально глупо и наивно, потому что сану до сонхва никакого дела. маг только смотрит и наслаждается, видя как священник отказывается от бога. а после опускается на колени и поднимает взгляд на сана, и смотрит так, как не должен — возбуждённо, с просьбой на мягких губах взять и растлить его прямо тут на деревянном полу среди свечей и старых книг заклинаний. самое яркое открытие для сана — голос сонхва. такой громкий, девственно чистый. чернокнижнику совсем немного даже жаль, что эта мягкая душа попала в его грязные руки. сонхва не видит, не чувствует, но сан и так это знает, насколько испорчен. его руки в крови, душа отдана дьяволу, и тело так себе. но сонхва отчего-то видит в нём бога. это не могло закончиться хорошо, верно? сан завязывает плотную повязку на глаза сонхва, лишь бы он не заметил, как в темных зрачках что-то злое поднимается. и лишь бы самому не видеть постоянную мольбу у пака. о чем он просит сан не знает. да и дать не сможет. в его руках тело податливое, совсем не сопротивляется, только умоляет сильнее, грубее, глубже. и сан целует отчаянно жадно, берет и отдается с отдачей, прямо на ритуальном круге, вбиваясь и вжимая того в твердый пол. это грязно, по-животному и совсем богохульно, но до чего же приятно. на последнем поцелуе, сонхва чувствует, как лезвие вонзается ему в грудь по самую рукоять, смешивая удовольствие с невероятной болью, но не успевает ничего сделать – сан ведёт кинжал вверх, твёрдо нажимая. с губ священника срывается до приятных мурашек отвратительный звук, похожий сдавленный хрип. тело под саном обмякает. он садится на пятки, прикрываясь, и кровь размазывает по обнажённой коже сонхва, пока он ещё тёплый, рисуя руны, а затем кончики пальцев подносит к губам и облизывает. чернокнижник тихо стонет, ощутив вкус чужой крови. как и знал – сладкая. он закрывает глаза, вполголоса обращаясь к тёмным силам, взывая к ним, и надеется, что они оценят его жертвоприношение – знает же, что чем испорченнее душа, тем лучше для ритуала. – только посмотри на себя, божья шавка, – мёртвому шепчет, словно умалишённый, вынимая кинжал из его груди, и языком проводит по острию. вкус крови священника смешивается с его собственной, отчего тело сана пробивает дрожь. свечи в комнате разом гаснут. ритуал завершён.