Бордовыми отпечатками

      — Черных, ну что за глупости, я вообще занят сегодня, — Илья уже откровенно пытается всячески слиться, что угодно лишь бы не участвовать в подобном вместе с Филом.       «Илюха, ну приходи» — нудит Фил в трубку телефона, сквозь динамики слышен просящий-молящий голос, и как Илья действительно может отказать ему после всего, что с ними приключилось (они стали друзьями).       Он постоянно чувствовал некую слабость перед Филом, и если раньше, в годы их глубокой вражды и постоянных пранков, это была душераздирающая зависть и желание быть лучше Фила везде и во всем; то сейчас это желание с корнем переросло во что-то пугающее, в то, что заставляло Илью забывать, как думать на русском, а потом и на немецком, и на питоне, и на языке различных терминов — все одновременно; сейчас это было похоже на коллапс целого Солнца, на бесконечное расширение его собственной маленькой Вселенной, потому что спокойно концентрироваться на обыденных вещах не получалось без постоянных мыслей сродни: «а Филу, вроде, нравятся эти чипсы», когда Илья приходил в магазин, «а он тоже любит эту игру», когда выбирал новый диск с игрой на плойку и следовавшее за этим: «он предлагал поиграть вместе…»; о, Фил много чего предлагал, и Илья в большинстве своем соглашался на всякие его безумные замыслы, когда это, конечно, не было предложением пошататься по заброшкам…       («Ну Илюха, ну давай, пожалуйста» — Илья не мог сопротивляться его светлым глазам, смотрящим с такой мольбой и таким желанием подцепить какую-нибудь заразу на необработанной местности или сломать себе что-нибудь, неудачно запнувшись об маленькую деревяшку, что Муромов, конечно, соглашался; «ты мой самый-самый верный друг!» — сказал Фил, а потом чуть не оставил его в огромном заброшенном особняке, когда они разделились и Черных благополучно позабыл о компаньоне).       — Вечером пойдет дождь, я не хочу промокнуть, — прогноз погоды действительно не располагал на поездку в другой конец города и десятиминутную дорогу пешком, и Илья, словно этот аргумент был последней ниточкой, оставляющей его в коробке собственного тихого и спокойного мирочка без: «хочу чипсы, Илюха, давай в магазин сгоняем по фасту», и плевать Черных было на дождь и снег, и ветер — все это сейчас творилось в душе Ильи, — и на много чего еще, и с высоченной воображаемой колокольни; в общем, Илья старался убедить Фила оставить его бедную смертную жизнь в покое.       «Не вопрос, оставайся на ночь у меня» — и главное сказал так, словно это происходит на ежедневной основе. Они, конечно, устраивали ночевки время от времени, но Илья особенно сильно любил сбегать из филовской съемной квартиры сразу же после подъема; В конце концов, он горько-горько вздыхает:       — Приеду к семи часам, — в телефонной трубке раздаются счастливые вскрики, а Илья непроизвольно улыбается и заканчивает разговор.       Когда их неловкая дружба успела перерасти в это?

***

      Фил нацепил на голову нелепый ободок, Илья, как увидел его, чуть ли не катался по полу со смехом, а потом и на его голове оказался один в один такой же, на что Муромов тут же нахмурил брови и… поправил пластик на волосах.       А потом случилось страшное: Фил начал пытать его бедное лицо! размазывал по щекам глиняные маски — смотрелось довольно неплохо, — жестоко сдирал их, разглядывая более чистые поры вблизи — слишком близко! на лице Ильи выступала испарина всякий раз, когда тот дышал ему почти в губы, — мучал патчами с запахом зеленого чая и матчи и фотографировал исподтишка, пока Илья мирно жевал купленные им же по пути чипсы с сыром (которые больше любил Фил).       — Когда уже снять можно, — он равнодушно, насколько мог, глянул на хихикающего Филиппа и закатил глаза.       — Еще две минуты, — Черных подсаживается ближе, прислоняется своим плечом к чужому и выставляет перед их лицами телефон — селфи старается сделать, Илья снова вздыхает тягостно и переводит взгляд с друга на камеру, расслабляет брови и показывает два пальца в знаке мира, видит, как Фил язык высовывает и клацает по экрану пальцами.       Илья считает это милым.       После патчей и тканевых масок — не пойми зачем он переиспользовал весь свой уходовый арсенал — Фил пытался протестировать недавно подаренную Кирой гуашу на лице Ильи. Укладывает того на подушку и наклоняется перед лицом, опять в поры взгляд упирает, Илья честно старается не смотреть, чтобы не растворится под лазурью глаз за пару секунд — оттягивает этот момент. Черных старался проводить массажной штукой мягче, как только мог, правда! но Илья почему-то все равно шипел, когда прохладный кварц касался линии подбородка и переносицы; тогда Фил окончательно забросил это дело и решил завершить пыточный акт своими руками.       Он цокнул языком и что-то пробурчал, — Илья не разобрал, — коснулся кончиками пальцев скул, провел в стороны, к ушам, и снова вернул пальцы на щеки, чуть-чуть сжал; Фил спустился к губам и ногтем надавил на нижнюю, та поддалась и, исполнив вязкий чмокающий звук, вернулась в свое первичное положение, потому что Муромов злостно взглянул на Филиппа, заставив того поднять руки в примирительном жесте и беззвучно пообещать обойтись без очередных нелепых выкрутасов;       Илья закрыл глаза и позволил Филу повелевать над ним так, как тому хотелось. Сжимать-надавливать-растягивать его кожу, как только Черных захочет. Но та нежность, с которой Фил каждый раз скользил рукой по чужому лицу, осторожно обходя более чувствительные места, заставляла Илью замереть перед очередным тихим вдохом, подчиниться чужому теплу — мысленно он считал барашков и повторял все начала термодинамики, как раз кстати.       Фил закончил слишком тихо для его придурошной натуры, потому Муромов с прищуром посмотрел в его сторону, заметив чудную гримасу на черныховском лице. Подцепив пачку из-под чипсов и грязный стакан от газировки, тот встал и кивнул в сторону кухни, сам туда же и направился.       Илья моргнул, но странное приглашение принял без лишних вопросов.       Переступив порог, он снова наблюдал привычного Фила с тем же глупым ободком на голове, бегающими глазами по комнате и типичным детским задором. Такой Фил ему нравился. Илья мотнул головой.       Ему в принципе нравился Фил.       Он понял это после первого предложения о совместной ночи, после первых дружеских объятий и того, как резко чужой запах ударил в нос. После того, как сам начал замечать любые перемены в характере, когда подмечал новые изменения в филовской внешности, голосе и поведении.       («У тебя новый шампунь?» — он в немом исступлении разомкнул кольцо объятий, обратив внимание на то, как Фил посмотрел на него в ответ: «Ты заметил?»; напомните, зачем Илья открыл свой рот).       И вот перед ним снова прежний Фил, улыбающийся с такой гордостью за самого себя, что смог очистить лицо друга от паразитов (он не просил об этом), так по-филовски ухмыляясь, складывая губы особым, присущим только ему, образом, и продолжая шутить и подкалывать Илью. Муромов скоро не выдержит голубизны его насмешливых радужек, и собственное сердце точно вот-вот канет в забытье, потому что Черных продолжает нагло лыбиться своими глупыми зубами.

***

      — Ложись ко мне, — Фил врубает адронный коллайдер, потому что Илья скоро точно развалится на атомы от его мягкого, почти котячьего голоса.       Он слушается. Муромов гасит экран телефона, вздыхает и переваливается ногами через одеяло, кидает в чужое лицо свою подушку и, в конце концов, опускается рядом с Филом на его кровать. Переливающиеся огоньки подсветки под потолком делали ультрамариновые глаза выразительнее, а на острые очертания отбрасывали еще большие тени, сильнее выделяя нос — абсолютную прямую.       Из приоткрытого окна отчетливо слышится стук капель о карнизы — и правда дождь пошел, не зря на ночь остался (он продолжает отмахиваться от этой мысли, как от огня); Черных свайпал видео в своем телефоне, параллельно чатясь с Кариной, одногруппницей в университете.       — Блять, что мне ответить на предложение «стать поближе»?.. — он задумчиво покосился на друга; Илья в это время пытался собрать откисший разум по кусочкам и не поддаваться желанию забиться в истерике прямо сейчас.       — Не знаю, напиши, что согласен, или вкинь очередной тупой подкат, — Муромов состроил равнодушное лицо, пока внутри готов был испепелиться, — ты же это умеешь.       — Спасибо, что ценишь мой талант, — Фил кокетливо взмахнул ладонью и изогнул рот в непонятной геометрической фигуре, — но что если я не хочу? — он провел рукой по волосам, зачесывая; Илья округлил глаза, поджав в мгновение собственную ухмылку, не зная, какому искушению хочется подчиниться сильнее: все же сбежать в ванную и обронить пару слезинок или прямо сейчас притянуть к себе Фила за грудки и поцеловать в полные губы.       Телефон вибрирует под узловатыми пальцами друга, Илья переводит взгляд на новое сообщение от девушки и… откровенно ржет.       Фотография, на которой Карина выглядела, словно сбежавшая с обложки журнала Times, накручивающая блондинистый локон на длинные ногти и скрутившая губы, измазанные яркой помадой; все бы ничего, она и правда выглядела красиво, несмотря на специфичный образ, но смущала только подпись под снимком в стиле 2к17:       «Я конечно не идеал… хотя нет, идеал)»       Муромов поглядывал на хихикающего Филиппа: тот схватился за передние — распущенные и уже без ободка — прядки волос, оголив светлые зубы, черт возьми, хихикал, словно божество, сошедшее поглазеть на земных грешников — Илья был самым главным среди них.       — Вылитый джокер, — Фил снова посмотрел на фотографию и отправил саркастическое сообщение в ответ: «красотка (͡°з ͡°)», ухмыльнулся.       — А ты будто лучше сможешь, — Илья хмыкнул и скрестил руки на груди, вступаясь за макияж девушки.       — А может и смогу, — он явно воспринял это как вызов на слабо и в ту же секунду подорвался с кровати, переступив через лежащего под боком на краю Муромова.       Черных подошел к столу, приоткрыв верхний ящик и пройдясь по всему содержимому, выудил, наконец, черный матовый пластик. Илья догадывался о его содержимом. Фил проскочил к зеркалу, сзади него послышался шорох, и чужой драматичный голос воскликнул:       — Вот, до чего доводят компьютерные игры с фансервисными персонажами, друзья, — он записывал видеосообщение в общую группу их компании, пока Филипп старательно и аккуратно вырисовывал линию за линией бордовой помадой. Илья с интересом наблюдал за процессом, за каждым изгибом по форме губ.       Фил развернулся к нему лицом с немым-гордым-смущенным вопросом в глазах:       «Ну как?»       «Просто очуметь» — Илья откровенно пялился на чужую помаду — откуда она вообще взялась у него — и разрывался между желанием провалиться сейчас сквозь землю или стереть темный пигмент своими губами.       — Пиздец, — шепчет Илья, не понимая своих собственных чувств, но улавливая нотки волнения и сумасшествия в глазах напротив. Фил в ответ смеется, и бордовая помада совсем контрастирует с его светлой кожей, зубами и глазами одновременно, совсем-совсем позволяет Илье вновь усомниться в собственных выводах относительно черныховских навыков.       — Я знал, что тебе понравится, — он двигает губами, словно в замедленной съемке, и Муромов едва заметно кивает, потому что…       «Да, нравится, безумно нравится» — и ему на мгновение даже кажется, что он произнес это не только в своей голове, ведь лазурные глаза смотрят на него с прежним упорством, и Фил снова оказывается слишком-чересчур-сильно близко, приподнимает брови и совершенно меняется во взгляде. Тысячи мыслей успевают промелькнуть в голове за секунду, перед тем, как Черных моргнет и оставит бордовый след в уголке губ Ильи. И Фил, безусловно, услышит, с каким неожиданным звуком тот выдохнет, и обязательно почувствует, как крупно дрогнут рыжие волосы в тот же момент; и Фил, разумеется, повторит это еще раз…       Илья не понимает, в какой конкретный момент его сознание перевернулось под давлением чужих рук на плечах; не понимает, когда последняя крупица здравого смысла испарилась прямо у него на глазах. И он не позволяет себе задумываться об этом, пока темная губная помада размазывается по его щекам, все расплывается сквозь полуприкрытые веки; он смотрит на свое глупое отражение и не знает, что ему делать дальше.       С одной стороны, его это предвосхищало, безбожно предвосхищало, когда острые зубы сползали вниз по его шее, когда чужие пальцы проскальзывали через футболку и почти невесомо касались ребер, ощупывали, будто сквозь кожу, словно напрямую. И кожи, в ее прямом понятии, не существовало вовсе: были только его скелетные ребра, сотканные костным веществом, и сердце, кровью сочащаеся сквозь грудную клетку, и чужие руки, плавно пробивающиеся через заросли сомнений в голове Ильи.       С другой — все казалось таким эфемерным и нереальным, как во сне, как под слоем плотной воды глубоко-глубоко и почти на самом дне Марианской впадины, где сотни земных атмосфер раздавливают череп в тонкую полосочку, расплющивают мозг вместе с розовыми извилинками; чувство отрешения возрастало с каждым вздохом, слетавшим с их губ, — все это выглядело как одна сплошная ошибка.       Илья не знает, чему верить: ощущениям или разуму. Рассудок не подводит, когда умело анализируешь факты, раскладываешь по полочкам простые переменные, превращая их в системы квадратных неравенств с одним единственно верным ответом — нет шанса промахнуться. А чувства не поддаются логике, не находят объяснений базовым вещам и процессам организмов. Зато они дают ответ на другой вопрос: как Илья пришел к тому, чтобы прямо сейчас тлеть и плавиться, как лед при нуле градусов, под чужим шепотом, под вязкими поцелуями, видимо, прямиком в расщелины вен около сердца; видимо, прямиком под корочку сознания, раз уж сопротивляться им — как подключать вольтметр последовательно.       Фил смотрит своими томными глазками, брови сводит к переносице и снова тянется губами к скуле — пытает, — слышит, как громко, даже через слои кожи и артерий, о ребра разбивается что-то близкое к пониманию вечности; «люблю» — обреченно думает Фил, каждый раз возвращаясь к темным, часто смотрящим с тугим презрением глазам, сколько бы он ни пытался отвернуться, таинственные силы гравитационного поля тащут обратно, сильное взаимодействие не позволяет отвести взгляда ни на мгновение.       Илья дышит через рот, его пульс истомно бьется, проходится по вискам с небывалой частотой, кровь в голове туманит мысли, конденсирует их во что-то, смутно напоминающее болото, затягивающее внутрь себя. Заставляет возвратиться в реальность только отблеск лампы в хищных зрачках напротив. Илья растворяется в черной дыре — копирует ее и не позволяет чужому свету извергнуться, присваивает себе каждый фотон, каждую мелькнувшую искорку.       Руки переплетаются в желании задержаться в мире еще на секунду, потому что с каждой новой координатой филовского языка Илья мало-помалу теряет рассудок. Держится, как может, не срывается до последней песчинки в воображаемых часах, отмеряющих кончину терпению, означающих бренность бытия и бесполезность всех его стараний и страданий.       Каждый кусочек мира теряется перед светлыми волосами, щекочащими шею — душу, — Илья закрывает глаза и чувствует, что он, скорее всего, умирает, потому что дыхание успокаивается; «контроль сознания, контроль сознания» — повторяет как молитву, последняя причина существования его силы тяжести на этой планете, а дальше — далекие неизведанные земли чего-то иного и страшного.       Фил дышит-дышит — в ключицы, в кадык, на ухо, и так по кругу, каждый цикл завершается взглядом колдовских глаз; Илья водит головой, пытается смахнуть реальность, словно она прямо сейчас должна расщепиться на атомарном уровне, исчезнуть перед волей сознания. А потом он смотрит прямо в ледники напротив — читает в них мольбу и настоящую искренность, с которой Фил из раза в раз проводит носом по шее, руками — по бокам, взглядом — по острым чертам лица, Илья в них «Войну и мир» читает, самые прекрасные поэмы предстают перед глазами, самые четкие картины созидаются через образы. То, с каким неподдельным желанием Фил смотрит на него и то, как сильно он хочет хотя бы раз увидеть схожий интерес, закодированный радужками, в свою сторону, вместо нелепых, задевающих за живое шуток и усмешек в спину.       Илья разрывается между «да» и «нет», между разумом и чувствами, между жизнью и смертью — стоит себе на миллиметровой рейке и ждет предстоящей участи, потому что свою судьбу вершит совсем не он, а поводья находятся в руках Черных, Илья у него совсем уже на ладони, а Фил — под коркой, и не суждено избавиться от него, он заноза в каждой логической задачке. Каждый потерянный минус, каждый неверный путь или ответ — все Фил;       Чужая помада продолжает своими отпечатками стирать границы, а Филипп и дальше слепит его бликами Солнц, тысяч Солнц, срастающихся в одно большое и не слишком понятное филовское «люблю», слетающее с крашенных губ, пока тот стягивает чужую футболку и оглядывает четкие впадинки ключиц, изломами перетекающие в шею, любуется.       Илья вспыхивает по инерции, как незатухающая до конца свеча, от пронзительного взгляда. Свои онемевшие руки заводит ему за спину, царапает, пытается содрать кожу и ловит шипящие скрипы губ веснушчатыми скулами. На хуй судьбу, Вселенную, Бога, всех разом. Если и есть истинный владыка над его метафорической душой — так это один-единственный Фил, сложивший перед ним ресницы, немым жестом вымаливающий свободы на коленях и сам же эту свободу дарящий.       Хотя на коленях сейчас только собственные моральные принципы Ильи — ну так же нельзя, как же так, — нельзя только нарушать законы физики, уж извините, но число энергии было сгенерировано еще за миллиарды в миллиардной степени лет до рождения Солнечной системы, а остальное — пожалуйста! вся Вселенная у ваших ног — Фил с размазанной по щекам помадой у ног Ильи, за белые носки прямо сейчас дергает и снова просит о чем-то, но Илья не слышит — в вакууме звук не распространяется, — уши закладывает.       Черных шмыгает носом, и Илья скатывается на пол к нему, но оковы чужих рук не позволяют осесть. Фил держит, тянет обратно к кровати, и когда Муромов садится, он ползет по нему сверху, языком ведет вдоль прямых мышц живота, специально медленно, будто если хоть на сотую долю ускорится, всемирный потоп случится — Илья уж точно утонет. Его в этом мире держит разве что сам Бог, ибо помутнение рассудка и очевидные галлюцинации наверняка должны были давным-давно привести к потери сознания и долгому обмороку. Фил снова дышит — Фил не плод воображения, он реален; Илья, словно в доказательство собственных умозаключений, тянется пальцами к чужому лицу, скользит по скуле, а тот и рад — ластиться ближе, трется, словно самая сокровенная мечта сбылась, улыбается с особой нежностью.       Что-то внутри Ильи ломается и выдает сбой — у него внутри короткое замыкание случается, — Фил смотрит на него и ухмыляется яркими губами. Он руками по ребрам снова звездные карты чертит, снова щекочет тонкую кожу и зубы скалит. Что-то внутри Ильи разбивается на крупинки-стекла, когда Фил склоняет голову перед его рукой и целует бледную кожу ладони, импульсы свои разносит по нейронам до самого сердца, сообщает органу ускорение; осколки стекла впиваются в каждый миллиметр тела, эти иглы разрастаются через мышцы с новой силой, когда под пальцами остаются бордовые черты.       Илья скулит от переизбытка гормонов-чувств-эмоций — всего разом; ему хочется просто закрыть лицо руками и облучиться радиацией, чтобы следующие две недели мучиться и разлагаться прямо на постели, не вставая. Он снова поднимает взгляд на Фила и уже точно готов рыдать, как сволочь, когда тот губами одними шевелит, буквы выгравировывает на лбу Ильи, складывающиеся в его жадное «люблю». Илья умирает каждый раз и каждый раз перерождается, пока приказ выкатывается из-под губ, из-под гортани прямиком изнутри большого жгучего Солнца — прямиком из глубин ада, — Фила.       Черных жжется, как плазма, как нагретый блок питания зарядки, как крышка от сковородки с жареными пельменями в конце концов. А Илья вновь и вновь пожирает все то тепло, которое тот услужливо ему выплюнул — сохраняет второе начало термодинамики.       Последние кусочки самолюбия меркнут на фоне общего безумия, охватившего судорогой кончики пальцев. Илья не знает, к чему склоняться, искры кружат перед глазами не хуже кристалликов выпавшего снега под конец апреля — увлекательно, но зачем.       Он снова тонет и всплывает со дна, когда Фил вновь скользит по гладкому животу руками и губами; когда Илья уже конкретно так заебывается чувствовать ну… вот это все на своей шкуре, Фил опрокидывается на него, прижимая своими бедрами к концу Вселенной — невозможной точки априори, — на колени садится, а узловатыми пальцами проходится ото лба до затылка, обеими руками загребает медные волосы, тянет вниз без стеснения, знает, что Илье нравится, в глазах это удовольствие читает; клыки свои оголяет так же легко, как Илья перед ним уже давно ментально нагой. Сквозь мятые шорты ощущается конец. Конец всего и сразу.       В гляделки играют, кто кого — Фил давно выиграл, как только матовая помада оказалась на его губах, — вывезет на меньших настройках. Своими пальцами Илья вверх по чужим бокам ведет, просачиваясь через белую футболку, старается нечитаемо смотреть в ответ плескающейся смелости в голубых глазах. Голубых, как душа Муромова, абсолютно и беспросветно.       Фил очаровательно хмыкает, и Илья оценивает этот маневр на десять из десяти, потому что собственные губы мажут помаду еще сильнее и выбивают тихое мычание — этого хватает на то, чтобы внутри разорвался осколочный снаряд еще раз. И еще раз, и еще, и еще, и еще, пока он не услышал что-то похожее на животный стон, руками снова царапая чужую шкуру. Прорезается ногтями сквозь любые преграды: кожа, мышцы, вены — все вскрывает и снова чувствует, как волосы скрипят на собственном затылке. Фил смотрит на него, в этот момент Илья перерождается в сверхмассивную.       Илья думает, что пока Фил перед ним такой: прекрасный и ухмыляющийся крашенными губами, цветущий своими чувствами наружу через все возможные и невозможные отверстия, такой пылкий и храбрый, жаждущий его, как заблудший в пустыне — воду, такой вот аккуратный и развратный одновременно, сидящий тяжелой тушей на его коленях — Илья готов снова и снова преодолевать на себе любые лабораторные опыты, ощущать всю ту боль, когда кости ломаются под давлением;       Илья размыкает глаза, привыкая к частоте волн тусклой подсветки, съедаемых тьмой комнаты. Он руками обхватывает тело напротив, щеками к груди жмется, на цепи привязывает чужие щиколотки — на самом деле свои — и желает прямо сейчас почувствовать еще больше, гораздо больше, чем то, что уже есть. Ненасытность ощущениями пугает. Фил сжимает его в ответ с такой же силой и опять шепчет в рыжие волосы слоги; Илья осязает изгибы чужого позвоночника, пальцами между косточками проходится, надавливает, чтобы Фил извивался под его руками, избегал, шорохался и продолжал шипеть свои глупости, успокаивающие разгоряченное сознание, замедляя мыслительный процесс (Илья в уме вспоминает все буквы алфавита).       Частота накрывает, как эпилептика, когда Фил, ерзающий на коленях, потирающийся о поверхность одеяний, почти рычит ему на ухо. Мурашки оккупируют все тело, даже по щекам прокатывается импульс. Илья больше не думает, Илья теперь сжимает складные бедра в своих руках и продолжает вжиматься в твердую грудь с такой силой, и неожиданно кусает за мышцу так, что Фил пошатывается, стараясь сохранить равновесие, но падает и тянет за собой. Как и всегда, впрочем. Илья все-таки кожу вместе с футболкой выпускает из-под зубов.       А еще он стонет над ним, без причины, стонет только потому, что хочет, только потому, чтобы Фил слышал его. Он не позволяет тишине воцариться — царствует всегда только Черных, и Илья оберегает его престол всея вернее, только Фил может отдавать приказы, только он имеет право слышать, только он властвует над его душой; Илья тянет за чужую белую футболку и тут же улавливает облегчение в чужих мерных выдохах, когда тряпка оголяет бледное тело.       У Ильи кипит в голове звездный эфир и конденсируется в льдяные кристаллы на кончиках пальцев, он смаргивает, но не отворачивается от представшей наготы филовских плеч, мягких изгибов и поворотов мышц. Кристаллы оседают на чужой коже, скользят холодом по животу. Фил снизу смотрит на упирающегося руками в одеяло смущенного Илью, уголки губ дергает и все равно ментально оказывается как будто еще выше Муромова.       Ладонями Черных обхватывает его плечи, переводит размытый фокус чуть ниже и припадает губами к соску. И Илья чувствует, как крупно дрогнут собственные руки, когда Фил под ним гнется в три погибели; он хмурит рыжие брови в последний раз, сдерживаясь от внутреннего непонятного чего, и стукается головой об свои невидимые барьеры, разбивая их вдребезги, выдыхая мучительно, когда пальцы Фила трогательно проходятся по лопаткам, сглаживают все острые углы между ними. Муромов уже и не сопротивляется.       Он глухо мычит, опускается на локти, носом утыкаясь в блондинистые волосы, и, когда Филипп отстраняется, с ужасом отмечает очередной вишневый след помады — и сдается окончательно, — Илья наваливается на него всем телом, сжимая своими коленями филовские бедра по бокам, совсем ложится, не позволяя другому и шевельнуться; Муромов приподнимается, обе ладони устраивает на пунцовых щеках Фила, а локтями в плечи давит, изверг. Черных смотрит в поблескивающие янтарем и изумрудом — центральная гетерохромия — глазки, метается между ними, а потом:       — Ты удивительный, Фил, — шепчет Илья, зажмуривается спустя секунду до кружащихся звездочек, так же резко распахивает ресницы и припечатывается с особой субтильностью к бордовым губам, не закрывает глаз, изучает вблизи лицо, отрывается и опять ослепляется, — блять.       Правда, как они дошли до такого?..       А Фил поддается стремительно захватывающему возбуждению и руками за талию притягивает к себе, чтобы вжаться пахом, а потом ведет языком по разделу губ, Муромов не противится, опять мычит, когда своим языком проводит по его зубам, царапаясь. Он сильнее ощущает сквозь шорты чужой пах и хмыкает Филу в рот, в ответ получая щипок за кожу живота, Илья только сильнее смыкает губы.       Черных горячими руками скользит по его груди, распаляет, и тянется к шортам. Влажность мало-помалу возрастает с относительной до абсолютной. Илья чувствует, как грудная клетка десятью кострами сгорает заживо, и настолько сильно и много сразу, что в горле саднит и трижды пересыхает. Фил заразителен. Пускает спирт по венам, туманит сознание поцелуями. Илья кусается.       Филипп распахивает глаза, но в них уже не прежняя лазурная водная гладь, а хищный отблеск ядовитого ультрафиолета; он толкает в грудь с такой силой, что Илья валится, а Фил возвращает свое место на его бедрах, проводит ногтями по телу, поднимает резинку шорт, оттягивает, чтобы та с характерным ей шлепком вернулась в изначальное положение.       Он пожирает взглядом, сжигает своими лазерами из глаз и так мило облизывает губы, что Илья под ним хихикает и тянется за поцелуем, сжимая светлые волосы в кулаке; Фил недовольно извивается, когда собственные остатки одежды вместе с бельем стаскиваются с тела, он поддерживает флешмоб и давит на тазовые косточки, отчего Муромов вздрагивает, а губы его вибрируют от чужого продолжительного смешка, и повторяет за ним — теперь их одежда безвольно валяется на полу…       Илья не смотрит, отводит глаза куда угодно, закатывает их за собственные орбиты, не желая рассматривать мягкие филовские ноги; а Черных, наоборот, не пренебрегает любованием складных бедер, куда снова опускается, ближе к члену, Илье даже кажется, что он услышал тихое «блять», как будто Фил тоже смущался от всей этой картины. И правда, как же карикатурно все это выглядело. Два парня, внезапно осознавшие свою безразмерную, неозвученную любовь друг к другу, прямо сейчас собирались потрахаться… и, мало того, их обоих все устраивало.       Филипп жадно глотает воздух, зубы смыкает на шее Ильи, и тот так протяжно скулит от этого прямиком на ухо зачинщику! Черных опять вьется на коленях, подсаживается ближе и… их члены соприкасаются, посылая электрические разряды по всему телу, Фила это раскрепощает сильнее, он вылизывает каждый сантиметр, вплоть до ключиц — Илья продолжает тихо мычать, — заводит руку себе за спину, Муромов замечает это, когда вздохи со стороны становятся более отчетливыми сквозь собственный туман в голове.       Он понимает, осознание накрывает его совершенно внезапно и сносит крышу ураганом, Илья тянется рукой туда же, слепо натыкается на чужую и проводит по предплечью, по косточкам; понимает, что Фил прямо сейчас так нелепо сверлил его взглядом, немного сощурившись и согнувшись, совершенно удрученно упирался одной ладонью ему в грудь, а другой — растягивал себя…       И то, с каким буквальным спокойствием и расслабленностью он это делал, наводит на мысль, что Фил готовился.       Блять.       Илья хрипло выдыхает, бегает глазами по филовскому образу; по его рукам продолжает скользить, не останавливается и проталкивает средний палец к нему, в него, Фил удивленно глохнет и насаживается глубже, моргает, а бордовая помада снова расплывается вдоль чужой шеи — к тому моменту на собственных губах почти ничего не остается, — Черных отрывается от ключиц, с трепетом глядит на парня под ним, рукой с груди проводит по взмокшим медным волосам, оттягивает, чтобы Илья снова гортанно заскулил — он это делает.       Пальцы внутри Фила сталкиваются друг с другом, иногда царапаясь, и пробиваются, насколько длины хватает, три в сумме и абсолютно разный темп дают неплохой результат. У Ильи в глазах снова звезды стоят, и главная сейчас прямо перед ним — пытается шею душить, но в итоге давит на мышцу бицепса.       Филипп сам выскальзывает и вытягивает руку Муромова. Тот зачарованно не отрывает взгляда от свисающих светлых волос, Черных неловко отталкивается, позволяет другому опомниться, когда обхватывает оба члена длинными пальцами, сжимает и проводит пару раз во всю длину, головки трутся друг об друга, но это не доставляет боли. В конце концов он поднимает нервно блестящие глаза-озера на Илью, сердце в груди скачет у обоих, и Муромов, в качестве немой поддержки, садится и обхватывает того за спину, прижимает к себе совсем-совсем нежно, и так успокаивающе тычется губами в подбородок, удивительно, что сентиментальным ласкам нашлось время в такой момент.       Фил снова кусает парня за хрящ и мочку уха, Илья под ним рычит и офигевает одновременно — то есть он сейчас приободрить старался, а в ответ с ним так! — он царапает кожу по спине, она наверняка уже вся краснючая от налившейся крови, но столько крови явно не только там, но и…       Черных приподнимается, выпускает оба половых органа из ладони и, переводя дух перед ответственным мгновением, наводится членом Ильи, целится, куда нужно, и специально тянет как можно дольше, намеренно не спешит — пытает, — но в итоге входит. Фил жмурится от неожиданного давления, Муромов не торопит, ждет, пока ему станет достаточно комфортно, чтобы продолжить.       Он до основания садится и поднимает бедра, почти выскальзывая, повторяет цикл, руками толкает парня обратно на кровать, опирается обеими руками о ребра, сжимает тому грудь, сжимает и его изнутри, сокращая мышцы, и видит, как Илья губы поджимает и выдыхает кротко. Изумруды переливаются, заставляют Фила чувствовать себя чокнутым, пока он сам, с размазанной по щекам бордовой помадой, трахается с Ильей, трахает его и сам себе в мозги долбится с постоянными образами рыжей макушки, частенько прибывающей в мечтах разного рода: от самых дружеских и ванильных до невероятно влажных фантазий.       Муромов стонет, голову запрокидывает, когда Фил наконец ускоряет темп; Илья давится вдохами и подмахивает бедрами, сжимает пальцами кожу на боках Черных, старается глубже втиснуться, будто сквозь мышцы хочет, будто даже трахать ему совершенно недостаточно; Илья-то сам по себе уже раскраской вишневых карандашей стал — у самого по скулам помада растерта, — а ему и нравится, он опять по филовским позвонкам проводит, надавливает так, чтобы Черных к нему нагнулся, и целует, языком в рот скользит, продолжая дух выбивать своим членом, и ловит губами стоны, и сам тоже стонет. Потому что хочет, потому что Фил.       Илья все давит на спину, и Филипп совсем уже опускается на него, Муромову так удобнее, да и Фил не один старается, они входят в резонанс, скооперировавшись в приятном ритме; Черных опять пальцы свои сжимает на рыжем затылке, ржавые волосы стискивает, языком скользит между губ, прилипает к шее, заноза надоедливая, и хватает зубами, заставляет Илью сжаться и, возможно, чуть-чуть разозлиться от такой назойливости, потому тот ладонью по его ягодицам шлепает и хватается за бока опять, забирает инициативу в свои руки, буквально. Он чаще стукается о бледные бедра, членом по простате внезапно проходится, и Фил беспросветно голову теряет, брови сводит и своими руками в простынь упирается, и стонет уже чересчур рвано и часто, хватает воздух как только может.       Когда Черных уже совсем без передышки рычит, Илья замедляется, и Фил тихо скулит, пальцами сжимает сильнее чужую кожу, жмурится и сам продолжает вздыматься; ощущение текучести времени позволяет прочувствовать всю глубину толчков в их полной мере, Илья чувствует подкатывающую разрядку кончиками пальцев, а вид сверху не дает успокоить дрожь в ногах и… он позорно кончает.       Фил, словно не заметив экстаза партнера, вымученно стонет и продолжает насаживаться. Муромов под ним глаза закатывает, но бедрами двигает, хоть и заметно медленнее и с неохотой, чтобы и партнера довести до крайности. Он на боках снова кожу сдавливает, в бессилии прикрывает глаза, перед ним сейчас вся жизнь проносится со скоростью света.       Черных руками вжимается в плечи Илье, что те аж крупно подрагивают совместно, и виляет ногами, тянет-тянет момент, как резину, но его лицо неизбежно перенимает самые яркие краски, самые картинные выражения и расплывчатые геометрические формы невероятным естественным образом, чтобы, в конце концов, исказится в удовольствии и, прикрыв глаза, уткнуться в чужую шею.       Достигнутое неистовое удовлетворение отпечатывается телесной жидкостью по груди, стекая белесыми дорожками по коже. Отпечатывается так же, как бордовая помада где-то глубоко и надолго, и самым развратным образом в девственном сознании Ильи. Филипп придавливает своей тяжелой тушкой и дышит глубоко и шумно, что создается впечатление, будто он провалился в сон, но слабые шевеления макушки откидывают эти мысли. Разрушительная тишина вновь опускается и нагнетает обстановку, становится совершенно неловко.       — Я же сказал, что могу лучше, — звучит обреченно, очень тихо и хрипло, Фил замедляется в дыхании и вертит головой, разворачиваясь к Муромову, протяжно зевает. Илья смеется с придыханием чисто и искренне и улавливает то, как завороженно Фил смотрит на него. Это вселяет в него странные чувства доверия к лицу напротив, а еще кажется милым. Словно овладев телепатией, читая чужие мысли, они одновременно сталкиваются носами и смыкают губы.       Испытав совершенный восторг от синхронизации, Илья подбирает подходящие слова, думает над контекстом и смыслом, но в итоге произносит не то, что хотел:       — Ты очень красивый, — он снова обхватывает руками щеки, приподнимается и разглядывает прямые черты, проводящие высоты к каждому потаенному уголку его изворотливой души.       — Прекрати это, — несмотря на очевидно презрительный тон, Фил стеснительно улыбается, забавно подгибая губы и опуская глаза в попытке спрятать смущение, тут же их возвращая, — и без тебя знаю, — отлипает и рукой влажные волосы зачесывает. Поднимается на колени и соскальзывает с чужого члена, заставляя его позорно рухнуть на живот Муромова.       А тот внезапно осознает, как же глупо-стыдно-странно и комично все это выглядело, эти чувства захлестывают Илью, разбивая все удовольствие о рамки всякого приличия.       — Блять, — он закрывает руками лицо, желает развалиться на кусочки и нервно посмеивается, трет глаза. Фил садится к нему спиной и ужасно сгинается — пока-пока, здоровая осанка, — Илья подсаживается к нему, но избегает мягкого взгляда, чтобы случайно вдруг не растаять мороженкой в тридцати градусную жару; рыжие волосы опускаются на филовское плечо, и Муромов точно так же широко зевает.       Черных еще что-то бубнит под нос, пока его собеседник пытается разобрать слова в бесконечном, как гравитационные поля, шумовом потоке. Собирать предложения среди охватывающего звона становится все труднее, и он уже не знает, что сейчас делать, куда себя деть и как именно стоит прокомментировать очередное глупое суждение Фила, но Илья, разумеется, тихо хихикает, прикрывая глаза; Илья, безусловно, еще долго пытается понять, действительно ли Филипп только что произнес «люблю» или это просто какие-то сильнейшие слуховые галлюцинации…       Но даже если и так, ради хриплого, шелкового голоса и щекочащих уши, выцветших под солнцем блондинистых прядей Илья готов приносить себя в жертву тысячелетиями.